– Что, что он знает?!
– Ничего еще не кончено. История не дописана. И она не дает никаких гарантий.
– Я молчу не поэтому, – наконец сказал Кратов. – Я… я просто никогда не думал над этим.
– Как можно не думать о собственном прошлом? – изумился профессор. – Чем же тогда заняты ваши мозги? Или они всего лишь переваривают ту жвачку, что подбрасывает им настоящее?
– Они заняты иным. По-моему, общество, живущее прошлым, не имеет будущего…
– Я не знаю такого афоризма. Но мир, лишенный памяти, становится безумным!
– Это правда, – согласился Кратов. – Однажды я видел такой мир.
– Так вы нездешний, – догадался старик, изучая его блеклыми слезящимися глазенками. – Теперь мне все ясно.
– Что вам ясно? – подобрался Кратов. – Вы думаете, мы все настолько оторвались от нашей планеты, что нам стало безразлично все, что с ней происходит? Это неправда! Мы без Земли – никто. Мы ушли в Галактику не за тем, чтобы удовлетворять собственный праздный интерес. Мы служим Земле как умеем…
– Сейчас вы скажете, что вы – двери Земли, открытые во вселенную, – фыркнул Бекетов.
– И скажу!
– Я уже слышал этот довод и не собираюсь его опровергать. И вообще мне скучно с вами дискутировать. Мы не поймем друг друга. Если я заявлю вам, что никогда история Земли не творилась в небесных сферах, как бы это ни утверждалось всеми священными писаниями, вы все едино мне не поверите. В чем, собственно, вы видите вашу заслугу перед человечеством? В том, что оно получает все новые и новые игрушки из магазина?..
– Что такое магазин? – ревниво спросила девушка.
– …Но лишь несмышленое дитя находит удовольствие в пестро раскрашенных цацках. В лучшем случае они развивают его воображение. В худшем – ему есть на чем выместить избыток эмоций, есть что сгрызть или сломать. Но человечество давно вышло из младенческого возраста. И не надо сопоставлять его со всякими нелюдями! Астрономически они могут быть сколько угодно старше, и это ни о чем не свидетельствует. У них своя дорога, у нас – своя. История Земли пишется здесь, только здесь! – Бекетов слабо притопнул ногой в спадающем шлепанце. – И никто не докажет мне, что впереди нас не ждут новые тираны, новые потрясения и человеческие гекатомбы! Что же до библейских заповедей… – он сморщился еще сильнее и тоненько пропищал: – «Убивать нехорошо-о-о!..» Так мы повторяем их, как заклинание, вот уже несколько тысяч лет. И все убиваем, убиваем, убиваем!
– Люди уже не воюют между собой, – сказал Кратов.
– Они просто растерялись. Им пока нечего делить. Это скоро пройдет.
– Так эти бронированные двери, непробиваемые стены… – сказала Марси. – Наверное, все же это не совсем музей?
– Арсенал? – усмехнулся Бекетов. – Отчасти. Потому и стены, чтобы никому в голову не взбрела такая мысль. Но если дойдет до дела, никакой бетон не поможет… – он оборотился к сумрачному Кратову. – А теперь возражайте.
– Но вы тоже не услышите моих аргументов, – сказал тот.
– Разумеется, не услышу. Мы живем в разных временах. И настоящее – лишь их пересечение. Поэтому идите своей дорогой, а я останусь здесь. Но когда выяснится, что ваша дорога ведет в тупик, не говорите, что не видели указателей!
Бекетов совершил чопорный поклон и удалился в проход между витринами.
– Ты доволен? – спросила Марси с иронией.
– Я в восторге, – буркнул Кратов.
– Тогда пойдем отсюда.
– Хорошо, – сказал Кратов, помедлив. – Пойдем.
Держась за руки, словно боясь потерять друг дружку в полумраке, они двинулись к выходу. Но не успели и потому вынуждены были посторониться, уступая дорогу.
В музей с шумом и гомоном вливались люди. Взрослых было немного, они лишь сопровождали пеструю, разноголосую ораву ребятишек десяти-двенадцати лет, моментально заполнившую все пространство музея. Тишины как не бывало. Кратова несколько раз без особых церемоний чувствительно пихнули острыми локтями. Он подвинулся, освобождая доступ к каменному топору.
– У-у, какая дубина!
– У меня есть такой… он водой пуляет. Я его киселем зарядил, а он в меня как фыркнет!
– Мне бы такую арбу… арке… зубу, я бы все яблоки с верхушек посшибал, они там краснущие, никак не достать, только с гравитра, а мама Гера не разреша-а-ает…