– Как ты смел отказаться от «Алмазного Ромба Храбрецов»? Это тебе что – побрякушка?! Ему присуждают высшую награду Корпуса Астронавтов, которой раз в год удостаиваются смельчаки из смельчаков. Впервые в жизни я слышу, как вдогонку меня величают не «Кратов, знаменитый страйдер», а «Кратов, брат того Кратова». А ты, засранец, отказываешься! Да ты всем нам дулю преподнес своим отказом!
– Дуля здесь ни при чем, – сказал Костя озадаченно. – Как и храбрость, впрочем. В экзометрию выходил не я, а Стас. Я только страховал, и то неудачно.
– Как это – неудачно? Он жив и здоров…
– Нет в этом моей заслуги, Игорь.
– Тогда чья же это заслуга?!
– Не знаю. Очень хотел бы знать. И вообще, наше вызволение окутано таким ореолом мистики, что мне иногда кажется, будто все это мне приснилось. Иными словами,
– Стихоплет чертов, – сказал Игорь уже мягче.
– Это не я. Окума Котомити, девятнадцатый век.
– Между прочим, твой дружок Ертаулов тоже был удостоен «Алмазного Ромба». И тоже отказался, свиненок!
– Уж он-то почему? Первый в истории выход в скафандре в экзометрию…
– Представь, он не предложил нам никаких мотивировок. Отказался, и все! А потом и вовсе пропал. Прячется где-нибудь, боится, что осерчают звездоходы, накостыляют по шее. И правильно боится. А ты что? Допустим, в экзометрию ты не ходил. Но ведь контроллером вручную управлял именно ты!
– Я… Но, Игорь, убей не могу тебе объяснить, как мне это удалось! Кажется, что и здесь обошлось без меня.
– И на пазуровском мини-трампе вовсе не ты был… Нет, не та нынче молодежь. Нет в ней прежней материалистической закваски. Сплошное сползание в слепой, осужденный даже питекантропами, мистицизм… Я, конечно, передам твои нелепые доводы Корпусу Астронавтов. А уж они решат, признать их состоятельными или ославить тебя по всей Галактике как выпендрюжника. Ну, а что мне передать агентству Гиннеса?
– Это еще что за департамент?..
– Дикарь! – возопил Кратов-старший.
– Игореша, а кто такой Длинный Эн? – вдруг спросил Кратов.
– Гм… Решительно, мне это прозвище знакомо. И слышано давно. Нет, не помню. Если хочешь, наведу справки. Но очень мне любопытно, какой титул заработаешь ты, коли твоя карьера начинается с отказа от «Алмазного Ромба»… Когда надоест реабилитироваться, обязательно, слышишь – обязательно! – побывай у мамы. Л-лоботряс…
– От такого слышу!.. Давай вместе побываем, а?
Испытывая громадное облегчение от того, что неприятный разговор получился не таким уж тягостным, Костя прогулялся по комнатам, заглянул к соседям. В коттедже не обнаружилось ни одной потерянной души. Все его население с утра пропадало на море. Насвистывая легкомысленный мотивчик, Костя разыскал полотенце, скинул халат, натянул белые шорты и резво сбежал по ступенькам в сад.
И замер, как оглушенный.
На скамейке в тени молодого кипариса, тяжко опираясь на клюку из темного дерева, сам такой же темный и корявый, как эта клюка, в белоснежном тропическом костюме, болтавшемся на нем на манер пижамы, и белоснежной же панаме, сидел Дитрих Гросс.
Он приподнял устало смеженные веки и полыхнул из-под них слепящей синевой совершенно молодых глаз.
– Жду тебя, сынок, – проскрипел он. – Удели мне немного времени.
– Все мое время – ваше, учитель, – потрясенно сказал Костя и на негнущихся ногах приблизился к древнему старцу.
Снова он вынужден был возвращаться в собственное прошлое, которое так надеялся накрепко забыть…
– Сядь, – сказал Большой Дитрих. – Не хочу, чтобы ты маячил надо мной, когда я начну говорить, – Кратов поспешно сел. И тут же вспомнил похожие слова, что произнес однажды в том призабытом уже прошлом Олег Иванович Пазур. – Ты только что вернулся из очень странного рейса, не так ли? И многое тебе показалось загадочным, таинственным, фантастическим… не поддающимся разумному объяснению?
Костя обнаружил, что кивает в такт каждому произносимому старцем слову, будто заведенный.
– Так вот, – продолжал тот. – Я здесь, чтобы попробовать расставить точки хотя бы над некоторыми буквами.
11
Черные высохшие губы Гросса зазмеились улыбкой.