Двуглавый. Книга вторая: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Вот смотри, — начал я свою речь. — Ты у нас весь из себя такой уникальный, что даже не знаешь, к чему бы тебя, такого хорошего, приспособить. Допрашиваемых ловить на лжи — хорошо, но как-то мелковато. Броневики через стенку пропихивать — круто, конечно, но очень уж напоминает забивание гвоздей микроскопом.

Тёзка наклонил голову, чтобы ефрейтор Фролов не видел в зеркале его довольную ухмылку.

— Докладные записки сочинять с дельными предложениями — ну, тоже неплохо, но опять не то, — продолжал я. — Лечить вот теперь скоро будешь, но, сам же понимаешь, и это не настолько принципиально. Вот и получается, что применить твою уникальность вроде как и негде, разве что тем ты пока для начальства ценен, что, как говорится, всё в одном.

— И швец, и жнец, и на дуде игрец? — уточняющий вопрос показал, что соображает дворянин Елисеев правильно.

— Вот-вот, — подхватил я. — Однако, обрати внимание: всё, что я назвал, оно как бы нужное, но для такого уникума мелкое и несерьёзное.

— Знаешь, а ты, пожалуй, прав, — выдал тёзка где-то через полминуты. Но молодец, причём аж дважды. Первый раз — потому что слова мои обдумал, и второй — потому что не задрал нос от моих похвал, точнее не принял за похвалу констатацию факта. — Ну хорошо, — тёзка взбодрился, — а что бы ты сделал со мной, будь ты на месте Карла Фёдоровича?

Да-а-а… Регулярное, постоянное, я бы сказал, общение со мной явно идёт дворянину Елисееву на пользу. Столь умного и своевременного вопроса я давно от него не слышал.

— Одно из двух, — ответ у меня был припасён заранее. — Или сделал бы из тебя суперагента, этакого Джеймса Бонда (кто это такой, тёзка моими стараниями уже имел представление), или дождался бы, пока тебя в Михайловском институте не натаскают как следует, да и поставил бы тебя инструктором для агентов с теми самыми способностями. И да, тебе же ещё и пришлось бы самому отбирать кандидатов в такие агенты. Причём лично я почти наверняка выбрал бы второе.

— И что тебе тут не нравится? — ох, всё-таки не хватает товарищу житейской мудрости, не хватает… С возрастом положение с этим, конечно, улучшится, но это ж сколько ждать-то? Придётся объяснить.

— Да всё хорошо, — начал я за здравие и сразу перешёл к заупокойной части, — кроме одного. Что суперагент, что вербовщик-инструктор не должны вызывать у начальства ни малейших сомнений в своей верности. Вот ни малейших, даже тень сомнения тут недопустима. А это значит, что тебя будут тщательно и старательно проверять, под тем самым микроскопом рассматривать, которым не станут заколачивать гвозди. И вот что-то мне подсказывает, что твои походы в Михайловский институт как раз и есть та самая проверка. Ну, или, по крайней мере, её часть.

— То есть я присматриваю там за своими преподавателями, а секретное отделение присматривает за мной? — выстроил тёзка вполне стройную логическую конструкцию. Стройную, но не сильно полную.

— Порядок в институте навели, сам же в том участвовал, — принялся я восполнять эту неполноту, — преподов привели в чувство и правильно любить родину научили. Так что, боюсь, они теперь тоже за тобой присматривают. И вот это меня напрягает больше всего…

— Опасаешься, что они смогут увидеть тебя? — всё-таки умный у меня напарник. И это хорошо, а что молодой слишком, так тут положение с каждым днём улучшается, да и я по мере сил помогаю.

— Да, — ответил я. — Очень сильно опасаюсь. Если кто и сможет увидеть нашу с тобой двуглавость, то только они.

— И что будем делать? — какой-то обречённости в тёзкином вопросе я не уловил. Интересно, чего тут больше — надежды на меня или его собственной твёрдости?

— Преодолевать трудности по мере их поступления, — а что ещё тут можно сказать? — И постоянно быть настороже. Задний ход в любом случае уже не дашь…

— Значит, будем преодолевать, — твёрдо постановил дворянин Елисеев. Ну да, будем. И с мозговым соседом и напарником мне определённо повезло. Так что преодолеем, куда ж мы денемся-то с подводной лодки…

Глава 7

Дела учебные, лечебные и волшебные

— И всегда помните, Виктор Михайлович: в целительстве, как и в медицине, главное правило — «не навреди!», — втолковывала тёзке госпожа Кошельная. — Если вы увидите, что помочь больному не можете, не делайте ничего вообще! — на этом напутственное слово перед первым самостоятельным подходом к больному Эмма Витольдовна завершила, и дворянин Елисеев вместе с ней вошёл в комнату, где ожидал целительную процедуру первый в его жизни пациент.

Странно, но тёзка по этому поводу как-то не особо и волновался. Впрочем, главной причиной его душевного спокойствия стала вовсе не какая-то там твёрдость характера и уж тем более не наплевательское отношение к больному и своей целительской репутации, которой у него пока что вообще никакой не было. Удивившая даже меня тёзкина невозмутимость основывалась на некоторых особенностях занятий, что вела с ним опытная и умелая целительница.

Первой среди тех особенностей следует, конечно же, упомянуть тот не подлежащий сомнению факт, что госпожа Кошельная показала себя обладательницей как целительского, так и преподавательского дара. Она не только толково и обстоятельно всё объясняла, но и в конце каждого занятия интересовалась, остались ли у её ученика вопросы по изложенной теме, и если таковые имелись, ни одного из них не оставляла без ответа. На практических занятиях по диагностике она умудрялась одновременно контролировать и тёзку, и обследуемого пациента, чтобы видеть, правильно ли ученик определяет состояние больного и причину его болезни. Ошибки своего подопечного она разбирала подробно и вдумчиво, иногда могла и увлечься критикой, было такое пару раз, когда дворянин Елисеев давал к тому повод, но разборы такие происходили только и исключительно потом, в отсутствие пациента — с корпоративной этикой у Эммы Витольдовны всё было в порядке. И всегда, всегда госпожа Кошельная демонстрировала полную и абсолютную уверенность в том, что всё у её ученика получится. Если, конечно, он будет следовать её, Эммы Витольдовны, мудрым указаниям, наставлениям и советам.

Вот со второй особенностью дело обстояло сложнее. То есть само по себе всё смотрелось просто и понятно — госпожа Кошельная этак прозрачно намекала дворянину Елисееву, что вовсе не против, если их отношения покинут рамки, установленные для учителя с учеником, и переместятся, как говорится, в горизонтальную плоскость. Ну да, понять её можно — дама никак не старая, вполне себе симпатичная, опять же вдова. Я бы, честно говоря, был готов Эмму Витольдовну в этом её желании поддержать и пойти ей навстречу, но тёзка разделить мою готовность не торопился. И вовсе не в памяти об Анечке Фокиной тут было дело, а в сильном его подозрении, что нечто подобное в жизни нашей наставницы уже происходило — с Николашей Михальцовым. А подбирать, как грубовато выразился дворянин Елисеев, любовницу после этого не самого хорошего человека тёзка считал для себя неприемлемым. И поскольку прав на наше общее тело у тёзки имелось побольше, чем у меня, именно его мнение оставалось здесь решающим.

Даже не возьмусь предполагать, что себе думала Эмма Витольдовна о такой демонстративной непонятливости своего ученика, но дама явно восприняла подобное поведение как досадную помеху, подлежащую решительному и безоговорочному устранению, что и принялась осуществлять с использованием своих неординарных способностей. С некоторых пор прямо на занятиях, обычно в периодически устраиваемых госпожой Кошельной пятиминутных перерывах, тёзку стали охватывать приступы возбуждения, которые проявлялись естественным для мужчин образом. По странному совпадению, именно в эти моменты Эмма Витольдовна особенно приветливо улыбалась, строила тёзке глазки, благо с очками без диоптрий это было несложно заметить, вставала, чтобы пройтись по кабинету, как бы разминая ноги, а на самом деле представляя в выгодном свете великолепную для своих лет фигуру, и вообще показывала полное благорасположение к ученику.

Впрочем, уже скоро госпоже Кошельной пришлось убедиться, что не на того она напала. Дворянин Елисеев в столь непростом положении показал прямо-таки железную стойкость и поползновения наставницы продолжал героически игнорировать. Стойкость эта наверняка казалась Эмме Витольдовне невероятной, но я-то, в отличие от неё, не только понимал, но и явственно видел, какого труда стоило тёзке себя сдерживать, и потому моё уважение к дворянину Елисееву поднялось на недосягаемую высоту. Отдам должное и госпоже Кошельной — встретив столь сильное сопротивление, она даже не подумала отступиться, и тёзке пришлось переживать приступы возбуждения не только на занятиях у Эммы Витольдовны, но и подходя к её кабинету. Сильна, конечно, ничего не скажешь — даже на расстоянии достаёт!

На мой взгляд, это титаническое противостояние ничем хорошим кончиться не могло, и потому, прямо скажу, во мне боролись аж целых три желания: сделать, наконец, с дамой то, против чего она и сама бы возражать не стала, причём сделать это грубо и жёстко — не по злобе вовсе, а исключительно во имя торжества справедливости; помочь тёзке ещё сколько-то продержаться; и всё-таки за это время уговорить его на исполнение первого желания. И если первому желанию пока что не давало исполниться тёзкино упорство, а второе исполнялось само по себе, то за исполнение желания третьего я всё-таки взялся.

— Ты, дорогой мой, можешь, конечно, и дальше мучиться и мучить нашу добрую наставницу, — уже ближе к ночи перешёл я к неубиваемой, по моему мнению, аргументации после очередного категорического отказа дворянина Елисеева от предложения пойти вдове Кошельной навстречу, — но, боюсь, это может закончиться очень нехорошо.

— Это как же? — не понял меня тёзка.

— А так, что однажды ты не справишься со своим организмом и испачкаешь штаны, — я полностью пребывал в уверенности, что тесные отношения с Эммой Витольдовной пойдут тёзке на пользу, и потому не щадил самолюбие товарища в его же интересах. — Не сзади, заметь, испачкаешь. И что потом? Как мы с тобой выкручиваться из такого конфуза будем? И сможем ли вообще каким-то приемлемым образом выкрутиться?

— Я говорил уже, что не стану подбирать её за Николашей, — даже такой убойный аргумент дворянин Елисеев сумел проигнорировать. Железный прям человек!

— А почему ты уверен, что у них что-то было? — спросил я.