Аромат империй. «Шанель № 5» и «Красная Москва». Эпизод русско-французской истории ХХ века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Молотов и Полина Жемчужина похоронены в Москве на знаменитом Новодевичьем кладбище.

Шанель нашла свой последний приют за пределами Франции, в швейцарской Лозанне.

Из другого мира: дым крематориев и запах Колымы

Говоря, что исторические катастрофы имеют свою обонятельную сторону, мы вроде бы повторяем общее место. Наше знание о том, что происходило в «эпоху крайностей», складывается прежде всего из фотографий и кинохроник, на которых зафиксированы немыслимые преступления и зверства XX века, но никак не из адских запахов того времени, которые улетучились. И все же они существовали. Все эти чудовищные сцены, встающие перед нашими глазами, пропитаны запахами. Запахи можно ощутить в воспоминаниях преступников и их жертв. Зондеркоманды в немецких концлагерях не только потребляли огромные количества алкоголя, но и обливали себя туалетной водой, чтобы «выдержать акцию». Нечто похожее сообщается о расстрельных отрядах НКВД, которые после казней на полигонах Бутова и Коммунарки снимали резиновые фартуки и опрыскивали себя одеколоном ¹⁴². В пропагандистских фильмах об эксгумации польских офицеров в лесу под Катынью, снятых по заказу Геббельса, медицинский и судебно-медицинский персонал носит защитные маски против запаха разложения. В американской кинохронике немцы, осматривающие освобожденные лагеря Берген-Бельзен и Бухенвальд, при виде горы скелетов отводят взгляд, зажимая носы платками. Вздумай кто-то написать продолжение книги Алена Корбена «Дыхание чумы и аромат цветов», у него нашлось бы достаточно материала. Он описал бы запах полей сражений, над которыми проносятся не только стальные грозы, но и облака газа. Запах сожженной земли и братских могил. Запах скученных человеческих тел в товарных вагонах, запах депортации. Запах кострищ, оставшихся от сожженных книг. Запах газа, подведенного в газовые камеры. Запах дыма из труб крематориев. Зловоние, источаемое разложившейся плотью, когда приходят весна и оттепель и в воде плавают оттаявшие трупы. Запах пожарищ в городах, разрушенных бомбардировками. И среди всех преступлений странный элемент нормальной дезодорированной жизни: хвойный запах рождественской елки во время войны; аромат банкетов и театральных премьер в оккупированных городах. Что касается реконструкции обонятельных ландшафтов XX века, то в этом направлении уже сделано несколько шагов. Сошлемся на Ганса Риндисбахера, изучившего воспоминания и свидетельские показания о немецких концлагерях и лагерях смерти, или на очерк Екатерины Жирицкой о запахах советских лагерей ¹⁴³.

Целостность чувственного восприятия, включая обоняние, заметна уже в начале XX века в зловещих предсказаниях современников. Апологет фашизма Филиппо Томмазо Маринетти пишет в «Футуристическом манифесте» (1909): «Война прекрасна, ибо она объединит в симфонию ружейные выстрелы, канонады, прекращение огня, духи и запахи разложения… Поэты и художники футуризма… помните об этих принципах воинственной эстетики в вашей борьбе за новую поэзию и новую скульптуру!» ¹⁴⁴ Восприятие лагерного мира, особенно немецких концлагерей и лагерей смерти, тоже прочно связано со зрительными образами. Это поезда, въезжающие в ворота Освенцима-Биркенау; сторожевые вышки и заборы с проволокой, по которой пропущен электрический ток; геометрическое расположение бараков на чертежах концерна «И. Г. Фарбен» или на аэрофотоснимках, сделанных союзниками; печи крематориев, канцелярии и квартиры охранников. Но в воспоминаниях выживших или тех, кто с ними общался, присутствует и обонятельная сторона: зловоние. Люди жили в условиях такой антисанитарии, которая неизбежно обрекала их на смерть. И то же самое происходило в гетто, где десятки тысяч людей, стиснутых в узком пространстве, умирали от голода, истощения и эпидемий. Систематическое массовое уничтожение людей имело свое обонятельное выражение: запах дыма из труб крематориев. О нем постоянно вспоминают выжившие и те, кто жил вблизи лагерей. Но о нем же откровенно рассказывают и те, кто служил на этих фабриках умерщвления, например комендант Освенцима Рудольф Хёсс в своих автобиографических заметках: «Я был обязан часами вдыхать мерзкий, жуткий запах массовых захоронений при эксгумации и сжигании трупов. По указанию врачей я был также обязан лично наблюдать смерть в глазок газовой камеры. Уже при первых кремациях выяснилось, что проводить их на воздухе не удастся. В плохую погоду или при сильном ветре дым разносился на много километров по округе, и все окрестное население заговорило о кремациях евреев, несмотря на контрпропаганду со стороны партий и местной администраций. Правда, все служащие СС получили строгое указание молчать о том, что происходит. Но позже, во время процесса над СС, оказалось, что участники все-таки проговорились. Даже крупные штрафы не удержали их от болтовни» ¹⁴⁵.

Запах дыма и пепла, поднимавшийся из крематориев, неотделим от маниакальной риторики нацистов о чистке, чистоте и чистоплотности. «Санация от паразитов», «карантин», «гигиеническое мероприятие», «чистота крови», «дезинфекция» — вот словарь систематического умерщвления людей карательными отрядами или в газовых камерах. Обонятельный аспект смертоносной системы гитлеровского рейха представлен Гансом Риндисбахером на основе документальных свидетельств и изображен Олдосом Хаксли в романе «О дивный новый мир» ¹⁴⁶. Узница Освенцима Ольга Ленгель описывает контраст парфюма и дыма, характерный для «белокурого ангела», эсэсовки Ирмы Гризе: «Где бы она ни появлялась, она всегда приносила с собой благоухание редких духов. Ее волосы были спрыснуты целым букетом соблазнительных ароматов. Иногда она изобретала собственные смеси. Непомерное количество духов было, пожалуй, самым изощренным проявлением ее жестокости. Умирающие узники радостно вдыхали эти ароматы. И напротив, когда она выходила от нас, оставляя за собой омерзительный запах сожженной человеческой плоти, накрывавший, словно ковром, весь лагерь, атмосфера становилась еще невыносимее» ¹⁴⁷. И Примо Леви, химик по образованию, пишет о том, как на него подействовала обстановка в лагере Буна-Моновиц, филиале Освенцима: «Какой чистый, натертый пол!.. Запах, как удар бича, отбрасывает меня назад: здесь пахнет, как в лаборатории органической химии. На какое-то мгновение в памяти возникает полутемное помещение в университете, мой четвертый курс, с беспощадной остротой ощущается мягкий воздух Италии — и сразу же пропадает» ¹⁴⁸.

Екатерина Жирицкая в своем очерке «Запах Колымы» исследует восприятие лагерного мира в творчестве одного из самых важных русских писателей XX века. Он провел 17 лет в разных лагерях, в основном на Колыме, а после освобождения в 1953 году написал «Колымские рассказы», Жирицкая предлагает «читать их носом». При этом она отмечает, что восприятие Шаламова вращается прежде всего вокруг тела. Человеческое тело претерпевало в лагере все формы репрессивной трансформации. Людей корежила поголовная цинга, убивала дизентерия, их кожа шелушилась от пеллагры. Но самой страшной была болезнь голодных — «алиментарная дистрофия», резкое истощение и обезвоживание организма. Напротив, розовощекие, упитанные заключенные, чьи тела говорили об «избытке мяса», всегда вызывали у него подозрение. В лагере это был не только признак благополучия, приближенности к власти, пребывания на верхушке местной социальной иерархии, но часто — знак подлости и жестокости. «Громко предъявляющее себя тело, слишком человеческое, оказывалось плотской метафорой расчеловечивания. Тело возвращает себе почти полную власть над разумом, сметая тонкую пленку культуры, придавая невозможную в нормальных условиях остроту восприятия, в том числе — и запахов. Лагерная жизнь была подчинена единственному закону — животному закону выживания. Запахи цивилизации, культуры (как и все, что напоминало о мире, откуда зеки попали на Колыму) больше не имели значения. Прошлая жизнь казалась сном, выдумкой. Будущего не существовало. „Реальной была минута, час, день от подъема до отбоя — дальше никто не загадывал и не находил в себе сил загадывать“. В этом сегодняшнем дне надо было выжить. Значение имело лишь то, что помогало продлить жизнь и избежать смерти. А запах — как в животном мире — был на Колыме знаком выживания или смертельной опасности» ¹⁴⁹.

В Освенциме смертельный запах источали газ и дым. Для Колымы, где восемь месяцев в году держатся экстремальные минусовые температуры, запах смерти или разложения не характерен. У снега холодный, абстрактный запах, экскременты и отбросы застывают на холоде, уборные замерзают, мертвецы превращаются в ледяные столбы, и их, как бревна, складывают на дворе штабелями. Весной, когда наступает оттепель, плоть оттаивает и разлагается. Но мертвые на Колыме не пахнут, с горечью замечает Шаламов. Эти бестелесные трупы были слишком истощены, слишком бескровны и законсервированы в вечной мерзлоте, Люди в лагере умирали не потому, что их убивали, но потому, что им не давали жить. Запах хлеба означал выживание. «Шкалу ценностей заключенного венчал хлеб. В лагере он решал все. Чтобы осознать, что значил на Колыме запах хлеба, надо реконструировать контекст его восприятия. Иначе говоря, понять, чем он был для заключенных. Новеллы Шаламова дают палитру поистине фантастических для нормального человека нюансов восприятия хлеба. Проходной в нормальном быту акт добычи и поглощения хлеба обрастает множеством сложнейших эмоциональных, тактильных, вкусовых и обонятельных оттенков. „Ничто не может сравниться с чувством голода, сосущего голода — постоянного состояния лагерника, если он по пятьдесят восьмой[29] из доходяг“, — свидетельствует Шаламов.

Хлеб же был единственным источником энергии, дающим надежду протянуть тот самый день, дальше которого не рассчитывали. „В отличие от недоступного шоколада или сгущенного молока, о которых можно было только грезить во снах, хлеб был частью не прошлой, а сегодняшней жизни, не бесплотной мечтой, а ощущаемой чувствами реальностью. Хлеб превращался в абсолютное воплощение жизни, подобно тому, как в религиозных обрядах он есть тело Христово“. Все вращалось вокруг хлеба, он определял течение дня. Хлеб не едят, его поглощают. Шаламов описывает тысячу способов продлить это наслаждение. Невозможность принять этот дар означает конец жизни. Не было поступка, на который заключенные не пошли бы ради хлеба. Пытка недоступным хлебом превращается в пытку его запахом. Этот сладкий запах жизни становится одной из наиболее репрессивных обонятельных доминант Колымы. Все человеческие чувства притуплены, но связанные с едой вкус и обоняние обостряются до крайности. „Вкусовая чувствительность голодного арестантского желудка необычайна. Варево из листьев мерзлой капусты пахнет, как лучший украинский борщ, а запах горелой каши напоминает шоколад“. Деформации восприятия так катастрофичны, что, когда уже давно освободившийся Шаламов, пятнадцать лет не евший картофеля, снова пробует его, картофель кажется ему отравой» ¹⁵⁰.

После войны. Не хлебом единым жив человек. New Look и стиляги

После освобождения и реабилитации Полина Жемчужина так и не вернулась в парфюмерную промышленность, не говоря уж о возвращении на руководящую должность. А между тем восстановление парфюмерного дела шло полным ходом. Наконец-то заговорили об увеличении инвестиций в легкую промышленность и об удовлетворении потребностей населения. Десятого октября 1953 года вышло постановление Совета министров СССР и ЦК КПСС «О расширении производства промышленных товаров широкого потребления и улучшении их качества», согласно которому производство парфюмерных товаров должно было быть увеличено вдвое. Сырье доставлялось с плантаций Крыма, Украины, Грузии и Средней Азии. Еще в 1947 году в Москве был основан Всесоюзный научно-исследовательский институт синтетических и натуральных душистых веществ. Самым крупным был Калужский комбинат, созданный с привлечением немецких военнопленных и частично использовавший оборудование, полученное еще по американскому лендлизу. К середине 50-х снова заработали разрушенные войной парфюмерно-косметические предприятия в Ленинграде, Казани, Свердловске, Ташкенте и Тбилиси. Они модернизировали ассортимент и продвинули на рынок новые марки, такие как «Ландыш серебристый», «Пиковая дама», «Русалка». В начале 50-х были очень популярны одеколоны «Шипр» и «Тройной». Уже в 1953 году был достигнут довоенный уровень производства ¹⁵¹.

Известный историк советской парфюмерии Наталия Долгополова называет 50-е и 60-е годы прошлого века «золотым веком». Новый семилетний план (1959–1965) был перевыполнен. Общий вес изготовленных духов, одеколонов и туалетной воды в 1965 году составил 30 000 тонн, что означало в среднем 130 граммов в год на душу населения. По этому показателю СССР обогнал тогда крупнейшие капиталистические государства. Продукция шла не только на внутренний рынок, но и на экспорт. Более полумиллиона флаконов было поставлено в 1966 году во Францию, Западную Германию, Финляндию, Канаду, но в основном в страны Восточного блока и третьего мира.

После войны высокий стиль сталинской эпохи проник и в парфюмерию. В 1947 году была даже присуждена Сталинская премия за духи. Флаконы стали роскошными, упаковки самых дорогих духов выглядели как произведения искусства из атласного щелка и шлифованного хрусталя и должны были отражать возросшее чувство национальной гордости и патриотизма. Духи назывались «Малахитовая шкатулка», «Сапфир», «Родная Москва» (марка, выпущенная к 800-летию Москвы) или «Юбилей Советской армии» (одеколон в красной с золотом коробке). Подарочные наборы были настолько изящными, что покупатели не решались выбрасывать упаковки после использования. Во второй половине 50-х и в 60-х украшательство сталинского времени уступило место «новой простоте», во многом продолжавшей линию довоенного модерна.

Этому времени дала название повесть Ильи Эренбурга «Оттепель» ¹⁵². Оттепель обозначилась уже сразу после войны, когда на родину стали возвращаться солдаты армии, победившей Гитлера. Они надеялись, что теперь, когда наступил мир, когда завоевана победа, люди будут вознаграждены за все их страдания и лишения, воспользуются плодами победы. Они побывали в Европе и, к своему удивлению, увидели поразительно высокий уровень жизни даже в разгромленной нацистской Германии. Кроме военных впечатлений и снимков, из освобожденных и оккупированных стран на родину трудящихся хлынул поток предметов: мебель, одежда, музыкальные инструменты, трофейные фильмы и духи. Но людям пришлось ждать. Только после смерти диктатора началось время, когда стремление к лучшей жизни смогло заявить о себе. Сотни тысяч зеков вернулись из лагерей, и в стране впервые заговорили вслух о несправедливости и пережитых ими страданиях. Наступил момент, когда приоткрылись двери тюрем и дали о себе знать погубленные и подавленные потенции страны. Наконец-то улучшение настоящего показалось более важным делом, чем построение утопического будущего. Вместо возведения сталинских высоток для избранных началось жилищное строительство для многих. Но речь шла не только об этом, не только о вещах материальных. «Не хлебом единым» назывался роман Владимира Дудинцева, вокруг которого развернулись в то время бурные дискуссии ¹⁵³. Дискутировали об игре живых творческих сил, об избавлении от длившейся десятилетиями мелочной опеки, от цензуры и угнетений. Речь шла о духовной свободе. Художники заново открывали сияющие краски и электризующие абстракции советского авангарда, осмеянные в сталинское время и исчезнувшие из публичного пространства. Архитекторы и дизайнеры отказывались от неоклассической помпезности и заново открывали красоту простой формы, вкладывая свой талант в прекрасное оформление ширпотреба. Подростки дерзали изобретать и демонстрировать свой собственный стиль — яркие пиджаки, брюки-дудочки, фетровые мужские шляпы. Неореалистический советский кинематограф получал награды на фестивалях в Каннах и Венеции. Молодежные вокально-инструментальные ансамбли во дворцах культуры играли «Чаттануга чу-чу». Заново осваивались буквально истребленные научные дисциплины, например социология. Это было время упования, обретения веры в себя, в собственные силы. Сатирические журналы, ополчившиеся на эти антисоветские, непатриотичные, декадентские явления, тщетно боролись с духом времени. По улице Горького фланировали ночные бабочки или какие-то инопланетяне, столь же странные, как манекены Диора ¹⁵⁴. Золотой век впечатляет не только производственными показателями парфюмерной промышленности. Время оттепели источает свой собственный запах: спектр ароматов расширяется, самые разные ценители и знатоки находят в ассортименте что-то по своему вкусу. Дуновение большого широкого мира проникает в столь долго закрытую от него империю. Парфюмерия отражает важные события оттепели и провозглашенной теперь политики мирного сосуществования, такие как Всемирный фестиваль молодежи в Москве (1957) или запуск в космос первого спутника. Парфюмеры присваивают косметическим средствам и ароматам имена красот природы («Коралл», «Кристалл», «Янтарь»), литературных героев («Сказка о царе Салтане», «Шахерезада»), мифологических персонажей («Самсон», «Прометей», «Купание Венеры»). Но все чаще названия марок звучат как личное и даже интимное обращение: «Виолетта», «Вероника», «Оксана», «Для тебя» или «Только ты». В послесталинское время преобладают лирические, романтические, связанные с частной жизнью марки духов: «Свадебные», «Лирика», «С днем рожденья!».

И еще: названия отражают многогранность империи, многонациональность государства: «Мой Азербайджан», «Родной Харьков», «Вечерний Львов». На флаконах из Ташкента этикетки «Гур-Эмир» или «Регистан», Тбилиси выпускает парфюм «Иверия», на украинских флаконах красуются украинские народные орнаменты.

Поражает многообразие парфюмерных композиций и флаконов. Создается впечатление, что, оформляя флаконы, коробки и подарочные наборы, художники и дизайнеры давали волю своей бурной фантазий. Но их имена, как и имена двадцати парфюмеров, трудившихся в СССР, канули в Лету, исчезли в анонимности «рабочих коллективов». Это тем более обидно, справедливо замечает Долгополова, что в списке Союза художников поименно перечислены все 16 000 его членов ¹⁵⁵.

В 70-е годы советская промышленность производит 700 марок парфюмерных и 450 марок косметических изделий. Но по сравнению с дореволюционным производством одной только фирмы «A. Ralle et Ко» (675 марочных продуктов) эта цифра кажется довольно скромной ¹⁵⁶.

Увлеченность техникой в 60-х была так велика, что на улицах и площадях были установлены автоматы, которые за 15 копеек могли опрыскать мужчин одеколоном из «суперпульверизаторов» ¹⁵⁷.

Несмотря на успехи автоматизации, химизации и дизайна, проблемы неповоротливой плановой экономики никуда не делись. Сказывались неизбежные в плановом хозяйстве трудности распределения и сбыта. Эксперты указывали на примитивный дизайн этикеток, отсталость предприятий, шлифующих или лакирующих хрусталь; на неправильное хранение продукции, из-за чего улетучивались эфирные масла; на производство брака из-за слабой трудовой дисциплины. Вспоминая мелочную опеку «Союзпарфюмерпрома» и его дегустационного совета, известный эксперт Антонина Витковская называет ужасным время, когда двенадцать руководящих теток решали, как должен благоухать мир ¹⁵⁸. Но предложения специалистов по реорганизации и рационализаций парфюмерной индустрии игнорировались, реформы откладывались в долгий ящик, не помогало даже соцсоревнование, так что клиенты отворачивались и все чаще пользовались иностранными марками. Теперь выстраивались очереди за заграничной косметикой. Советские покупательницы предпочитали духи, импортируемые из соцстран, такие как «Ша нуар» из Болгарии, «Пани Валевска» в синих флаконах из Польши или «Флорена» из ГДР. Духи ввозились даже с Ближнего востока, например «Папильон» или «Клеопатра» из Египта.

Но когда страна осторожно приоткрылась для туристов, когда появились валютные магазины, на советский рынок стали проникать классические западные марки. В гостиницах для интуристов или специальных магазинах иностранцы, дипломаты и советские граждане могли купить их за валюту. Как джинсы и прочие западные аксессуары, они были желанным предметом обмена. В начале 60-х годов в Москве появились французские духи. В гостинице «Москва» в бутике «Золотая роза» можно было приобрести «Femme» от Роша или «Opium» от Сен-Лорана. За «Chanel № 22» выстраивались длинные очереди, хотя флакон стоил 50 рублей — очень дорого по тем временам.

Кинорежиссер Андрей Кончаловский пишет о страстном желании своего поколения обонять запахи далекого мира: «Я тогда мечтал о Париже. Это был город мечты, Эйфелевой башни, благоухающий „Шанелью“ и дорогими сигарами» ¹⁵⁹. С 70-х годов начинается кооперация с западными фирмами, в перестройку возникают совместные предприятия. Товар с этикеткой «Москва — Париж» легче находил покупателей. Шлифовальный цех хрусталя имени Михаила Калинина[30] был переименован в цех «М. Калинин. Москва — Париж» ¹⁶⁰.

Самыми дорогими духами и в послевоенное время оставалась «Красная Москва», хотя в 1954 году ее слегка модифицировали, и ценительницы утверждали, что от классической марки осталось только название. В 70-х уже появилось несколько новых дорогих марок, их цена 12 рублей равнялась десятой части средней зарплаты рабочего. Высокий ранг «Красной Москвы» выразился, в частности, в том, что на Всемирной выставке в Брюсселе (1958) она была удостоена золотой медали, а рижский «Янтарь» и ленинградский «Северный свет» получили бронзовые ¹⁶¹. Международная выставка снова стала местом демонстрации национальных достижений, где экспонировались парфюмерные изделия со всего мира. Преемники Брокара снова встретились с наследницей Брокара — советской фирмой «Новая заря». После десятилетий раздела мира это стало возможным благодаря оттепели и разрядке международной напряженности. Более того, сотрудник протокольного отдела советского Министерства иностранных дел Г. А. Науменко описывает, как в 1968 году он посетил Коко Шанель в ее апартаментах в отеле «Ритц» и преподнес ей коллекцию советских духов. «Белая сирень» и «Каменный цветок» привели в восторг 85-летнюю даму. Нечто похожее рассказывают и про Шарля де Голля: его любимой советской маркой был одеколон «Красный мак». В восточном аромате и желто-красной упаковке скрывался намек на китайскую революцию. Одеколон был создан в 1927 году французским парфюмером Огюстом Мишелем к 10-летней годовщине Октябрьской революции ¹⁶².

Восторг Шанель по поводу «Каменного цветка» и любовь де Голля к «Красному маку» не отменяли того факта, что отношения между западным и советским обонятельными полушариями оставались неравноправными. Время неоспоримого первенства «Красной Москвы» в царстве советского парфюма клонилось к закату. В моду входили другие духи, на рынке появились западные марки, знаменитости и звезды шоу-бизнеса выпускали собственную продукцию. Певица Алла Пугачева рекламировала свой парфюмерный продукт «Алла», модельер Вячеслав Зайцев продвигал «Марусю» в винтажных флаконах. Уже в конце 70-х юные девушки и молодые люди охладели к «Красной Москве» и «Красному маку», предпочитая другие, более свежие, ароматы с зеленой нотой. «Красная Москва», в течение десятилетий благоухавшая в ярко освещенных залах на торжественных приемах, концертах и вернисажах, потихоньку сошла на нет как «запах старых теток», как «духи моей бабушки». Как знак мещанского вкуса, с которым молодежь не хотела иметь ничего общего ¹⁶³.

Как пахнет единый мир

Для многих распад Советского Союза был не самой большой катастрофой XX века, как полагал президент Путин, а серией бедствий, включая разрушение таких отраслей экономики, как косметическая и парфюмерная промышленность. Центры парфюмерного производства — «Дзинтарс» в Риге, «Алые паруса» в Киеве, «Иверия» в Тбилиси и другие — неожиданно оказались за границей, в суверенных республиках. Прекратились поставки эфирных масел из садов Крыма и Средней Азии, была закрыта сеть сбыта. Но хуже всего было то, что престиж отечественных марок, отлично зарекомендовавших себя в течение нескольких поколений, не выдержал напора иностранных брендов, хлынувших на российский рынок ¹⁶⁴. В центрах крупных российских городов появились логотипы мировых фирм. Теперь Герлэн, Роша, Диор, Картье, Гуччи и прочие открывали свои флагманские магазины не только в Нью-Йорке, Токио, Гонконге или Шанхае, но и на Тверской, и в гостинице «Москва». Крупные отечественные комбинаты, такие как «Новая заря» или «Северное сияние», работали под иностранным руководством или были закрыты, временно или навсегда. Узкоспециализированные носы учуяли еще больше: исчезли не только названия, но и специфический запах советских духов. Были созданы другие композиции — с новыми эссенциями из разных частей света. Но знатоки советской и российской парфюмерий приходили в отчаяние: этим новым ароматам с другими названиями было далеко до отечественных. Эксперты оплакивали падение качества, которое прежде определялось строгим контролем и международными стандартами, и жаловались на наводнившие страну массовые подделки. После краха социалистической системы распределения сотни тысяч так называемых шопинг-туристов отправились за рубеж, чтобы снабдить страну самым необходимым, получить прибавочную стоимость и удержать на плаву свои семьи. Сотни тысяч этих «челноков» неделя за неделей, месяц за месяцем курсировали между Москвой и Дубаем, Одессой и Стамбулом, Санкт-Петербургом и Хельсинки, Свердловском и Тяньцзинем, поддерживая торговые связи внутри страны и с внешним миром. Не будь этого товарооборота, снабжение страны, наверное, просто рухнуло бы. Речь шла о продуктах питания и самых разных товарах широкого потребления.

В 1990-е годы в стране откуда ни возьмись снова появились барахолки. Самые большие базары возникли на Московском олимпийском стадионе, на конечных остановках метро в Ленинграде или на Седьмом километре под Одессой. Это были огромные перевалочные базы, настоящие караван-сараи. Чего там только не было! Междугородние автобусные станции, полицейские участки, забегаловки, ночлежки, целые города из палаток и контейнеров, нагроможденных друг на друга в несколько этажей. Все это напоминало древние торжища, восточные базары, средневековые гостиные дворы, суету ярмарочных площадей и рыночных рядов. Назвать этот феномен черным рынком было бы неверно, потому что все происходило публично, на квадратных километрах городских окраин. Долгое время неформальная, но реальная экономика обгоняла экономику формальную, статистически зафиксированную, но фиктивную. На барахолках продавалось все: «рибоки» и «адидасы», турецкая кожгалантерея, итальянские модные лейблы, корейская развлекательная электроника, яблочные соки из Германии, кондомы, свадебные платья, аксессуары для ванных комнат. Бесконечно длинный перечень точно отражал структуру потребностей выбитого из колеи общества. И в этом перечне непременно значилась парфюмерия, все бренды мира во всех ценовых диапазонах. Челноки покупали их в Стамбуле, Неаполе, Александрии, Урумчи и перепродавали в самых захолустных уголках российской провинций. Спросом пользовались все марки от Армани, Картье, Шанель, Элизабет Арден и до Эрменгильдо Зегна — конечно, сплошь подделки. В те времена важна была не подлинность изделия, а имя, ярлык, ведь он придавал владельцу статус успешного бизнесмена. Новые рынки Восточного блока в действительности представляли собой параллельные зоны потребления: с одной стороны, флагманские магазины и бутики с предметами роскоши, а с другой — базары с фальшивыми марками, доступными даже обычным людям ¹⁶⁵.

Международные бренды косметики и парфюмерии стремительно захватывали новые рынки бывшего Восточного блока. Они мгновенно расположились в лучших местах российской столицы. Это говорило не столько о слабости советских брендов, сколько о мощи индустрии роскоши, которая в годы второй глобализации стала одним из самых влиятельных игроков на мировом рынке ¹⁶⁶. Крупные международные дома моды, такие как Виттон, Элизабет Арден, Прада, Шанель, представляли свои коллекции в самых престижных учреждениях страны. Карл Лагерфельд, например, устроил свой показ в московском Малом театре ¹⁶⁷. В коллекциях знаменитых модельеров обыгрывалось великое русское наследие: роскошь аристократии, утонченность Серебряного века и электризующее формотворчество авангарда. Фирма «Луи Виттон» отпраздновала свой юбилей, установив на Красной площади перед ярко освещенным фасадом ГУМа, прямо напротив Мавзолея, чемодан высотой до второго этажа, внутри коего выставила экспонаты, иллюстрирующие историю фирмы ¹⁶⁸.

Триумфальный марш парфюмерии был лишь характерным признаком революции образа жизни в городских центрах бывшего Советского Союза. Смена декораций (кодовое название революции в русской литературе XIX века) происходила на всех уровнях. Люди по-новому обставляли жилища, ездили отдыхать на Канарские острова или в Венецию, пристрастились к французскому сыру и красному вину. Реакция на вторжение иностранных ценностей не заставила себя ждать: многие отправились на поиски утраченного времени, ностальгировали по запахам советской эпохи. Появились и вошли в моду ремейки старых брендов. «Красная Москва» снова нашла покупателей. Вернулась старая-новая национальная гордость, возобновились поиски следов и реликвий прошлого. На любом базаре и блошином рынке у ларька с флаконами советской или дореволюционной эпохи собирались знатоки предмета и ценители, увлеченные созданием своих частных коллекций. Многие порталы в Интернете стали публиковать сведения о находках и утратах, ученые комментарии, фотографии из семейных альбомов. Ведь в виртуальном пространстве флакон становится центром, вокруг которого вращается коллективная память. В Москве открылись музеи парфюмерии и косметики: на Ильинке, 4 (Музей моды) и на Арбате, 36/2. Вышли из печати великолепно иллюстрированные книги по истории парфюмерного дела в России. Резко поднялись цены на старинные марки. Несколько лет назад неоткрытый флакон «Тройного одеколона» продавали за 35 000 рублей. Винтажные флаконы все еще можно приобрести в беспошлинной зоне аэропортов, благоухающей ароматами со всего света.

Не только «Черный квадрат». Флакон Малевича

В этом потоке воспоминаний, ностальгии и поисков утраченной красоты особое место занимает одна удивительная находка. Это флакон работы Казимира Малевича, экспонированный в павильоне «Рабочий и колхозница»[31], где в конце 2017 / начале 2018 годов проходила выставка под интригующим названием «Не только черный квадрат». Сенсацией было то, что Малевич, автор «Черного квадрата», знаменитый основоположник абстракционизма, предстал перед публикой как дизайнер такого обыденного предмета, как флакон одеколона «Северный», давно популярного в России. И спроектировал он этот флакон еще до революции.

[29] 58-я статья УК РСФСР устанавливала ответственность за контрреволюционную деятельность. С 1921 по 1953 год за контрреволюционные преступления, по подсчетам МВД СССР, было осуждено 3 777 380 человек, в том числе приговорены к высшей мере наказания 642 980 человек.

[30] М. И. Калинин — формальный глава советского государства (1919–1946).

[31] Созданная Верой Мухиной монументальная скульптура, венчавшая советский павильон на Экспо-1937 в Париже, была потом установлена на ВДНХ, в перестройку реставрирована и открыта для публики в качестве выставочного павильона.