Приключения среди птиц: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А вот еще один случай, пожалуй, даже более примечательный. Мой друг, британско-аргентинский подданный, проживающий в Буэнос-Айресе, однажды на охоте ранил самочку чирка – урожденную Querquedula flavirostris. Вид раненой птицы, чувство живой плоти в руках, изящество и красота оперения, горящие испугом глаза и дико бьющееся сердце разжалобили моего друга настолько, что его рука не поднялась на убийство. Положив птицу в сумку, он принес ее домой, как мог перебинтовал сломанное крыло и выпустил в свой огромный двор, где стал поить и кормить. Вскорости рана зажила, но снова научиться летать птица так и не смогла и попыток к бегству не предпринимала. И удивительное дело: несмотря на то что самку чирка выхаживали и лелеяли всем домом, ее любовь была всецело отдана руке, ее подстрелившей. К остальным она была просто равнодушна, хотя именно они присматривали и заботились о ней с утра до позднего вечера, пока сердечный друг пропадал в городе на работе. Потершись за завтраком о его ноги, она провожала его через весь двор до самой калитки, и когда он скрывался из виду, возвращалась на свое место, и день ее был тих и безмятежен, будто его и не было на свете. Но каждый вечер, около четырех, она выходила к открытой калитке и ждала его возвращения, а если он опаздывал, пускай даже на час, весь этот час сидела на пороге, изумляя прохожих, и клюв ее, подобно стрелке компаса, указывал в сторону города. Завидя его, она исполнялась радостью и со всей прыти бросалась к его ногам, кланяясь, взмахивая крыльями, издавая кряканье и какие-то смешные звуки, на птичьем языке обозначающие счастье. Как и подобает ее виду, она была говорливой и впечатлительной. Следующей ступенькой счастья для нее было выспросить разрешения устроиться у его ног, пока он будет сидеть на стуле, отдыхая или читая газету. Вернее будет сказать, устроиться на его ногах.

Вышло так, что несколько лет назад я поведал историю самки чирка на страницах одного ежемесячника. Я был уверен, что это необычный случай и что опыт моего друга из Буэнос-Айреса уникален – я не мог вообразить, что в целом мире найдется второй человек, обретший любимого и преданного друга в чирке, которого сам же подстрелил с намерением съесть. Но вскоре я получил письмо из Южного Кенсингтона. Его автор писал, что прочел мою статью с великим изумлением, словно я взял случай из Южной Африки и перенес его в Южную Америку, слегка изменив детали. Во время путешествия по Капской провинции этот джентльмен, мой корреспондент, остановился в поместье у друга. Тот рассказал ему, как однажды на охоте ранил чирка и, подняв раненую птицу, испытал столь острый приступ сострадания, что принес ее домой, перебинтовал крыло и положил себе отпустить ее на волю, если птица снова станет летать. Скоро, точно так же, как и в моей истории, чирок привязался к нему и начал трусить за ним по всему поместью, словно маленькая собачка. Но пришел период размножения, а вместе с ним тот день, когда, полностью оправившись, птица улетела на болота; и наш герой думать не думал, что когда-нибудь встретит вновь или, тем более, узнает своего маленького крякающего друга. Но как-то во время охоты от пролетающей на солидном расстоянии стайки чирков отделилась птица, стремительно понеслась к нему и спикировала прямо в ноги. Его потеряшка! Кажется, чирок был рад встрече не меньше бывшего хозяина. Несколько минут прошло в обоюдных излияниях восторга и ласк, после чего чирок поднялся в небо и полетел догонять своих. Встречи повторялись и после – чирок неизменно определял с расстояния своего бывшего хозяина и друга и летел прямо к нему, но так же неизменно улетал к своим.

Легко вообразить, что герои обеих историй, как южноафриканец, так и южноамериканец, теперь с гораздо меньшим энтузиазмом ходят на чирковую охоту и уж наверняка откажутся от жареного чирка.

Дружбу между птицами одного вида, исключая постсупружеское партнерство, сложно, практически невозможно заметить со стороны, и причины этому названы выше. А если бы было не так, то, вполне возможно, парочек неразлучных друзей в стайке зимующих зябликов отыскалось бы не меньше, чем в каком-нибудь полудиком стаде лошадей или коров.

Вместе с тем, сразу же приходит на ум, что какие-то действия, ошибочно принимаемые нами за дружбу, могут иметь под собой совершенно иную природу. В подтверждение позвольте привести несколько эпизодов.

Заморские герои первого из них – обитающие в Пампе длиннохвостые луговые трупиалы – как и подобает трупиаловым, птицы социальные. После того как у них завершается период размножения, они объединяются в огромные стаи и кочуют по обширным равнинам. Стая постоянно движется, и ее широкий фронт алеет от множества грудок и клювов, обращенных в сторону движения; птицы из хвоста непрерывно перелетают в авангард и опускаются в гущу сородичей или немного впереди. Наблюдать за этим прекрасным зрелищем я мог вечно. Как-то сидя верхом и наблюдая за кормящейся и неспешно перелетающей стаей, чуть поодаль я заметил птицу, неподвижно сидящую на земле, и еще двух по обе стороны от нее. Последние уже закончили копаться в земле и между корнями травы и, очевидно, хотели присоединиться к своей братии, но первая птица их удерживала. С моим приближением вся троица взлетела и перепорхнула на некоторое расстояние, и тогда я заметил, что у птицы, которая отказывалась лететь, сломана нога. Вероятно, это случилось не так давно, и она еще не успела приспособиться к изменившемуся миру, в котором была обречена искать пищу исключительно на земле. Я поскакал за ними и обнаружил, что всякий раз, когда «красная армия» останавливалась на привал, хромая птица садилась чуть поодаль, а с нею рядом – двое нетерпеливых, но верных друзей. Они ни разу не взлетели первыми, всегда ждали, в полете вели больного друга крылом к крылу и, настигнув стаю, ныряли в гущу сородичей все втроем.

Второй эпизод имел место в Пензансе, о нем мне поведала местная леди, представительница одного из самых древних и известных родов. Эта леди, большая любительница пернатых, как-то зимой, по своему обыкновению, подкармливая птиц у себя на лужайке, заметила, что два дрозда, певчий и черный, каждый раз подлетают к пище вместе. Затем черный берет кусочек пищи в клюв и направляет его в открытый рот певчего. При более близком рассмотрении певчий дрозд оказался бесклювым, вернее, его клюв был практически до основания срезан чем-то стальным, вероятно, смертельной птицеловкой, с помощью которой корнуэльские дети ловят и убивают маленьких птиц. Иными словами, птица не могла себя прокормить.

О еще одном эпизоде с бесклювой птицей и ее другом мне рассказал мистер Э. Селли – садовник и краевед из Сидмута. У его отца была сорока, которую тот держал в большой деревянной клетке с проволочной дверью, куда охотно залетали поживиться маленькие птицы. Среди них была малиновка, потерявшая клюв в стальной ловушке. С ней-то обитательница клетки и подружилась, хотя в природе сороки не дают маленьким птицам житья и ни о какой дружбе говорить не приходится. Так как малиновка не могла расклевывать, а способна была лишь подбирать мелкие крошки, сорока измельчала на жердочке кусочек хлеба, для того чтобы та смогла покормиться. «Рассказать кому – не поверят», – подытожил мистер Селли. Поверят – те, кто знает птиц.

О следующем эпизоде я узнал совсем недавно от моего друга, бывшего тому свидетелем. К жаворонку, жившему в клетке, подвешенной на фасаде дома, повадились летать воробьи. Было замечено, что они цепляются за прутья и клюют из кормушки. Дабы пресечь разграбление, кормушку переместили в заднюю часть клетки, так что воробьям теперь было до нее не добраться. Однако налеты продолжились как ни в чем не бывало. Более тщательное расследование показало, что воробьев прикармливает сам жаворонок, но не из клюва в клюв – он переносит зерна из кормушки в доступную воробьям область клетки, где кладет их на пол.

Отдаю себе отчет, что описанные случаи кормления восходят не к дружбе, но к общему для всех социальных видов инстинкту взаимопомощи. Наиболее ярко он проявляется у крупных млекопитающих – буренок, хрюшек, пекари, оленей, слонов и многих других. Даже индивидуалист кот может покормить товарища-кота. Что касается птиц, то у них, по-видимому, инстинкт взаимопомощи прорастает из родительского инстинкта обеспечить птенцов пищей и защитой. Случается, что на зов голодного птенца, потерявшего родителей, откликается посторонняя птица, причем это может быть представительница другого вида. Также замечено, что у многих видов насиживающая самка, которую кормит самец, может подражать голодному писку и жестам птенцов. То же и с криком о помощи: если взрослая птица попадает в ловушку или ломает крыло – она имитирует писк испуганного птенца, мгновенно отзывающийся в ее сородичах и скликающий на выручку.

В других случаях животные водят компанию, потому что, будучи социальными видами, просто не переносят одиночества. Для некоторых из них одиночество столь ужасно, что они готовы беззаветно ходить за любым живым существом, к которому, несмотря на разницу в привычках или размере, смогут навязаться в знакомые. Мне вспоминается случай такого рода, имевший место много лет назад. Его героями были пони, предоставленный пастись сам себе, и куропатка, по-видимому, единственная в окрестности. Они были неразлучны: куропатка следовала за пони, пока тот щипал травку, и умиротворенно сидела у его ног, пока тот отдыхал. Без сомнения, это знакомство привносило краски в серые палитры их одиночеств.

Напоследок хочу рассказать еще более удивительную историю – грустную повесть о том, как одинокий лебедь искал друзей; и поскольку история эта принадлежит к действительно «невероятным», я рад, что имею право назвать имена ее свидетелей. Итак, место действия – поместье Малый Челсфорд близ одноименного городка; имена свидетелей – леди Пенифазер и мисс Гиннесс, ее подруга и соседка; декорации – искусственное озеро приличной длины недалеко от усадьбы, нанизанное на ручей, который начинается за пределами поместья и утекает за его пределы. Ручей и озеро изобилуют форелью. Три или четыре года назад у пары лебедей, которую держат на озере, появился птенец. Когда спустя несколько месяцев лебеденок повзрослел, родители стали его травить. Однако одиночество было невыносимым, и молодой лебедь по сто раз на дню подплывал к родителям и по сто раз на дню был жестоко изгоняем. Наконец настал день, когда его заклевали так, что он опустил крылья и перебрался жить на дальний конец озера. По совпадению, в это самое время мисс Гиннесс задумала нарисовать серию озерных акварелей. Ее визиты стали для лебедя настоящим праздником – он стремительно плыл навстречу, выходил из воды, трусил за ней по пятам, и когда она наконец садилась рисовать, устраивался рядом, блаженствуя до конца пленэра. Так продолжалось пять или шесть недель, пока серия не была окончена и мисс Гиннесс не уехала. Для пернатого бедняги настали дни кручины и одиночества, пока к озеру не прислали рабочего на обрезку кустов, с которым лебедь тотчас подружился. Каждое утро он спешил к нему навстречу и проводил с ним целый день. Но обрезка кустов не длится вечно, и в одно утро рабочий не появился. Лебедь вновь закручинился. Хозяйке поместья было больно на него смотреть – так радовался он ее появлению у озера и так горевал, когда она уходила. Но вдруг в поведении птицы что-то изменилось: куда подевалось воплощенное ожидание, что стало с лебедем, высматривавшим гостей и готовым мчаться из воды при первых звуках хозяйкиных шагов? Казалось, что теперь лебедь вполне счастлив покачиваться на пруду наедине с самим собой, неподвижно сидя на воде или понемногу подгребая против течения, чтобы часами оставаться в одной и той же точке. Новое поведение лебедя всех озадачило, однако, поскольку птичье горе начало уже понемногу передаваться и людям, все вздохнули с облегчением, предположив, что бедняга смирился с одиночеством. Но не тут-то было – прогремевшее вскоре открытие пролило свет на подлинную причину изменившегося поведения лебедя: он больше не одинок, у него появился неразлучный друг – большая форель! Было установлено, что рыба постоянно держится немного сбоку от лебедя на небольшой глубине, а их слаженные перемещения и стоянки напоминают действия единого организма. Первооткрыватель сего союза не мог поверить своим глазам, но вскорости все убедились, что эта удивительная дружба – не обман зрения и что два таких разных существа действительно заодно.

Как объяснить такой союз? Мотивы лебедя понятны: изведенный кручиной и всеми отверженный, как мы убедились выше, в поисках дружеского участия он готов был привязаться к любому живому существу на земле и в воде, и единственным доступным живым существом оказалась рыба. Но что насчет форели? Могу лишь предположить, что рыба имела от этого союза какую-то выгоду: вероятно, пасясь у берега, лебедь стряхивал в воду мелких насекомых и, сам того не ведая, снабжал свою компаньонку обедом, тем самым ассоциируясь в форельем (позволим себе это слово) сознании с едой. Вообще-то биологи отказывают несчастной форели в наличии сознания, потому что, видите ли, в ее головном мозге нет коры, но мы отклоняемся от темы. Еще одно предположение: лебедь мог прикасаться или поглаживать клювом спину своего диковинного друга – так у лебедей принято проявлять нежность, и форели нравились эти прикосновения. Кто сказал, что рыба не может испытывать наслаждения от ласковых прикосновений, подобно всем, кто носит кожу или чешую? Сколько «черствых черноземных червяков»[16] и черствых жаб (хотя жаб – поменьше) побывало в моих руках – и всякий раз, когда в ход шли ласковые поглаживания по спине, их черствость улетучивалась, уступая место неге.

Осталось досказать историю. Из Лондона в поместье приехал погостить заядлый рыболов. Проснувшись ни свет ни заря, он отправился на озеро, надеясь словить на завтрак парочку форелей. Вернувшись около восьми и обнаружив, что хозяйка уже встала и ходит внизу, он гордо предстал перед ней с великолепной рыбиной. Вы гляньте, какая огромная! Но эта особенная рыба навсегда останется в его памяти по совершенно иной причине. Едва он подсек форель, как случилось нечто невообразимое. Один из лебедей, плававших в озере, пустился за подсеченной рыбой, выскочил на берег и, преодолев расстояние в два прыжка, налетел на него, подобно яростному смерчу. Знала бы она, каких трудов ему стоило отбить эту форель! «Что вы наделали! – воскликнула леди. – Вы убили друга несчастного лебедя!»

Казалось, все невзгоды прошлого померкли перед этой новой бедой – на нашего пернатого героя было решительно невозможно смотреть; и тогда, прознав, что их знакомые в другом конце Англии хотят завести лебедя, мои сердобольные друзья отправили птицу к ним.

Глава VIII. Священная птица (Phasianus colchicus)

Фазан во времена Римского владычества

Помешательство на фазанах в наши дни

Пагубное влияние смотрителей на жизнь птиц

Опустевшие гнездовья цапель

Убийство без разбора

Ястребиный «дозор»

Красота фазана в осеннем лесу

В небе Англии не парят большие птицы

Едва ли существует необходимость подстраховывать научным именем британскую птицу, которую называют священной. Конечно, это не ибис, а современную Англию невозможно спутать с Древним Египтом, Индией, Самоа или какой-нибудь краесветной варварской землей, где к некоторым существам принято относиться с религиозным почтением. Мы говорим об обыкновенном фазане как о священной птице с единственной целью – выставить на осуждение фанатизм тех, кто всецело посвящает себя делу сохранения фазана во имя охоты на него.

Конечно, пуля – самый благородный способ убийства фазана и таковым останется, во всяком случае, это благородней, чем сворачивать птице шею, даже если предположить полностью домашнее прошлое этих частично одомашненных птиц, а я ни капли не сомневаюсь, что таковым оно и было во времена римлян, с которыми фазаны появились на нашем архипелаге. Исхожу из того, что эта азиатская птица, которая за два тысячелетия так и не стала в полном смысле коренным видом и, как утверждают орнитологи, ничего общего с птицами Англии не имеет, не могла быть типичным и многочисленным жителем лесов в условиях, которые существовали в римские времена. Между тем, анализ содержимого зольных ям и ям с костями, раскопанных в Силчестере, показывает, что в тогдашнем рейтинге потребляемых пернатых фазаны уступали только домашней птице, являясь важной частью рациона. В бескрайнем дубовом лесу с, вероятно, редким населением, чем были тогда окрестности Силчестера, – и поныне сохранился его небольшой массив, который я люблю, – список врагов фазана не ограничивался лисой, горностаем и ястребом-перепелятником. В те времена еще водились волки и камышовые коты, куницы и горностаи, а в небе свой хищный дозор несли орлы и коршуны, канюки и тетеревятники, чеглоки, сапсаны и луни, не говоря о видах, доживших до наших дней, но не в пример более многочисленных. А еще вороньи – количество найденных в Силчестере костей ворона намекает на то, что этот самый крупный и наиболее опасный представитель семейства врановых охранялся и был частично одомашнен, широко встречаясь в Каллеве и ее окрестностях (вполне возможно, что и в других римских поселениях). Можно предположить, что время от времени парочка фазанов сбегала в лес, а также, что люди сами порой выпускали птиц, в надежде что те приспособятся, и самые выносливые действительно приспосабливались и давали потомство, вероятно, дожившее до наших дней. Но факт остается фактом: во все века, прошедшие с окончания римского владычества, фазан в английском лесу был редкостью. Ею он и остался там, где предоставлен сам себе, даже сегодня, когда большая часть его естественных врагов вымерла. К несчастью для Англии, среди ее землевладельцев в последние годы разразилась мода на фазанов, граничащая с помешательством и требующая искусственно увеличивать их численность, так что поместье, ранее разводившее для охоты от дюжины до двух десятков фазанов в год, теперь должно разводить тысячу. Эти новые нормы предусматривают ликвидацию всей природной живности, которая, как предполагается, в той или иной форме или степени может нанести вред охраняемому виду. Что еще хуже – для охраны лесов был призван человек с ружьем, капканом и ядом. Представляете, что это значит – человек, отвечающий за неиссякаемое поголовье дичи, круглый год денно и нощно таскающий ружье и вольный стрелять в кого ему вздумается! Кто проследит за ним в его вотчине – не взбредет ли ему в голову пострелять в охраняемые виды? Предоставленная ему свобода и постоянное ощущение охотничьей стали в руке выработали в нем постоянное желание в кого-нибудь стрелять. Убийство стало для него развлечением, которым он безостановочно занимается безо всякой причины и повода, бесконечно расширяя список жертв и добавляя в него новые виды, когда заканчиваются старые. «Знаю не хуже вашего, – говорит мне один смотритель, – что козодои безвредны; сказки, что они заглатывают фазаньи яйца, как думает много кто из наших. И стреляю я в них из одного удовольствия». Стоит ли удивляться, что в строго охраняемых фазаньих местах ястребы, включая охотников на мышей, кротов, ос и мелких птиц; а также совы и все вороньи, за исключением грачей, на счет которых лендлорды испытывают особый сантимент; а вслед за ними козодои и дятлы и вообще все птицы размером от зяблика и выше – причислены к «паразитам». Случай, когда смотритель перестрелял у себя на участке всех соловьев за то, что они своим пением мешали фазанам спать, звучит как небылица. Но это быль, причем быль, не единожды зафиксированная.

А вот вам случай, произошедший у меня на глазах в одном из южных графств и касающийся старогнездовий цапель на землях большого поместья, по поводу которого несколькими годами ранее велась тяжба. В последний раз, когда я приехал посмотреть на гнездовья в брачный период, поместье встретило меня пустыми и молчаливыми шапками гнезд на деревьях возле господского дома. Мне объяснили, что главный смотритель убедил лорда, только вступившего во владение поместьем, что цапель нужно перестрелять, потому что их крики пугают фазанов. Птиц били в гнездах, едва те приступили к размножению; и толку, что допустивший это лорд слыл человеком гуманным и просвещенным и, как мне говорили, хвастался, мол, за всю жизнь не убил ни одной птицы! А допустил он это лишь потому, что хотел сохранить поголовье фазанов к октябрю, когда к нему на охоту съедутся друзья, и полагал, что смотрителю виднее.

И снова Южная Англия, и снова большое поместье большого лорда. Весь долгий июньский день из лесов до меня доносились звуки пальбы, не смолкавшей с восьми утра до последних лучей солнца. Было чувство, что окрестные леса наводнила целая армия – никогда в жизни, даже в октябре, в сезон, я не слышал, чтобы стреляли так густо. На мои расспросы о том, что происходит, работники поместья уклончиво отвечали, что смотритель избавляет леса от каких-то паразитов. Подробней говорить они отказывались, но в конце концов нашелся человек, который мне всё разъяснил. Оказалось, что главный смотритель решил избавить леса от нежелательных, по его мнению, птиц, для чего собрал отряд в два или три десятка человек, состоящий из мужчин с ружьями и пареньков с крюками на длинных шестах, которыми удобно подцеплять гнезда. Они срывали все без разбору птичьи жилища, которые встречали на своем пути, а их хозяев – вяхирей, дятлов, поползней, черных дроздов, певчих дроздов, дроздов-деряб – безжалостно убивали. «Достали», пояснил смотритель, эти крылатые шайки в моем лесу, которые только и умеют, что объедать фазанов. Пикантность истории в том, что в тот самый июньский день, когда шла эта чудовищная резня, владелец поместья и его сын, выдающийся член Палаты Общин, оба большие птицелюбы, где-то в Лондоне рассказывали своим друзьям о том, что в их владения прилетела на гнездовье пара необыкновенных птиц, принадлежавших к давно исчезнувшему в Южной Англии виду. Какая досада было услышать от смотрителя несколько дней спустя, что пара необыкновенных птиц таинственным образом исчезла!

Еще один случай, и снова в поместье в одном из южных графств. На сей раз карт-бланш на отстрел получил джентльмен, особо заинтересованный в сохранении редких птиц, в первую очередь ястребов. Получив у хозяина поместья разрешение ходить где мне вздумается, я хорошо изучил местность и познакомился со всеми смотрителями, наивно (о глупец!) полагая, что они не отважатся нарушать инструкции своего господина. Я сообщил им о паре чеглоков, гнездящихся в группе деревьев на краю сада, и умолял быть осторожными и не перепутать их с ястребами-перепелятниками. В тот же день я рассказал им о паре луговых луней, которых не единожды замечали на лесном болотце в миле от парка. Три дня понаблюдав за ними, я пришел к выводу, что у них в этом месте гнездо. Вдобавок я поведал им о семье больших пестрых дятлов, свивших гнездо в лесу. Смотрители торжественно пообещали мне не спускать глаз с хищных птиц, и, о да, они не спускали! – чеглоки и луни испарились в течение нескольких следующих дней. Но насчет дятлов – насчет дятлов-то они ничего не обещали; так что когда хозяйка попросила помощника смотрителя раздобыть ей красивых птичек – ей захотелось поставить их за стекло, – перст смотрителя указал на ту самую пару дятлов.

[16] В оригинале «wild worms in woods» – переданная современным языком строчка из средневековой английской поэмы «Видение Петра Пахаря».