Этот мир не для нежных: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ПРОЛОГ

Память Волчьей Сыти, прозванного так жителями окрестных посёлков за пронзительный тоскливый крик по ночам, была избирательна. Течение времени, по которому он плыл уже несколько десятков лет, воспринималось, как ужасный сон. Мелькали смутными обрывками времена года, моменты прилива голода, насыщения, удовлетворения инстинктов... Пожалуй, самым ярким из всего этого временного монолита было чувство полёта.

Событие же, которое раз и навсегда изменило его жизнь, он помнил отчетливо до мелочей. До хруста ветки под ногами, до мельчайшей капли, попавшего за ворот дождя, до запаха земли, испещрённой пугающими таинственными знаками, от которых даже издалека несло тревожными, мёртвыми химикатами.

Сиплый божился, что он видел, как недалеко от охотничьего кордона в самом сердце Лискиного оврага неизвестные затеяли строительство.

— Строят по ночам, — шептал он в ухо Волчьей Сыти, которого тогда звали совсем по-другому, — навезли черте чего, завалили весь Лискин, а со всех сторон намалевали странных знаков. Помяни моё слово, в управлении никто и духом не ведает, что за строительство тут ведётся. Может, и того... Антинародное... Тогда уж мы точно...

И Сиплый, маскируя ужас, заржал, оплевал все ухо, припадочный. Сыть тогда — стройный, жилистый парень, румянец — на всю щеку, и чуб пшеничного колера, к новости этой отнесся скептически, но не принять её к сведению не мог. Во-первых, уже совершенно явно маячило ему теплое место в райфинотделе, и даже не просто синекура, а с перспективой. Там, глядишь, заметят, в областное финуправление возьмут. Очень хотелось подняться. Тесно было такому деятельному парню в Кирсановке, душно. А тут как раз очень вовремя «попенную плату» ввели. Значит, всё, что в лесу рубилось, до последнего пенька теперь облагалось налогом. Мужики, не привыкшие платить за то, что даром брали испокон века от леса-кормильца, опасности не заметили. Как рубили всегда и сколько душе угодно, так и продолжали. Где лес, а где тот закон?

Сыть и Сиплый это дело на поток поставили, выслеживали, кто без разрешения рубит, доносили, куда надо, и было им уже обещано за старания. И кое-кто шепнул Сытю, что Сиплого не хотят, не нравится там Сиплый, а вот его — расторопного и красивого — непременно ждет замечательное будущее. Так что кто-то очень вовремя начал незаконную рубку в глуши леса.

А во-вторых, на Лискин овраг Сыть свои виды имел. Хотел там потихонечку избёнку к кордону приладить. С банькой да мангалом, чтобы любителей поохотиться встречать полным комплексом услуг. Ни кого попало, разумеется. В райфинотделе намекнули, что есть очень непростые желающие отдыхать на лесном просторе, недалеко от опостылевшей Сытю Кирсановки. Поэтому и попёрся он в тот неладный день с Сиплым. Оглядеть масштабы бедствия, узнать, что за чужаки посягнули на их негласно законные территории.

Только вышли за околицу, да углубились в бор, как хлынул ливень. Ничто не предвещало, а вот так сразу, внезапно, и пошёл. Словно на небе кто-то ведро с водой ногой случайно задел, оно перевернулось и всё разом на землю опрокинулось. Но не поворачивать же обратно? Брели они по чавкающей, размытой тропинке, пробираясь через переплетённые ветви, которые всё норовили стегануть по глазам, оба-двое сразу же промокшие насквозь, уже раздражающие друг друга.

Несмотря на беспросветную пелену ливня, глазастый Сыть, которого тогда звали совсем по-другому, заметил на ветке кустарника белый квадратик. И дождь, вроде, хлестал, как проклятый, а игральная карта, которая неизвестно как тут оказалась, совсем не размокла. Парень удивился не классической картинке: на карте бык в короне сжимал человеческими руками какую-то древнюю алебарду, и масти эта фигура была совершенно неизвестной. Не пики, не черви, не трефы, не буби. Звезда была там пятиконечная, синяя почему-то, и лучами вывернута вовнутрь. «Небось, уже какие-то колхозные карты нарисовали, вроде, „Слава животноводам!“», — логично подумал Сыть и спрятал странную карту за пазуху. Потом Сиплому покажет.

Лес вел себя как-то странно, непривычно. Петлял, скрывал зарубки, знакомые места морочил, глаза отводил. То в сторону заведёт, то оврагом неожиданно путь перегородит. Так шли и шли под дождем: шаг вперёд, два назад. Уже можно было два раза в деревню и обратно смотаться, в нормальное-то время, а не в этот морок.

Бабка пыталась как-то (по своему обыкновению и прямолинейности — довольно прозрачно) намекнуть Сытю, что если лес морочить начинает, лучше ему подчиниться, оставить затею, отсидеться дома. «Колодные возвращаются», — говорила бабка, если кого-то в глуши теряли, и руки её, набухшие синими венами, много повидавшие руки, начинали дрожать мелко-мелко, словно неутолимый озноб колотил старуху, и ничто не могло её согреть, если трясучка эта начиналась. Когда Сыть был маленький, не понимал ничего, слушал эти сказки, леденея от ужаса. Потом просто смеялся над бабкой, что верила в свои старорежимные приметы. Понял в этой жизни, что к чему, и боялся не черта и прочей всякой не существующей нечисти, а главный его страх был — перед лицом партии и правительства в лице Николая Степановича из райфинотдела.

Морок, в конце концов, закончился, перед глазами опять расстилались знакомые опушки, да пролысины. Сиплый резко остановился, поднёс палец к губам, предупредил, мол, теперь тихо. Подкрадывались уже совсем молча, пока сквозь стволы деревьев не показалась вырубленная в лесу проплешина.

Несмотря на дождь и неизбежную рабочую неразбериху — сваленные доски, кирпичи, строительный мусор, — они увидели явно охранные знаки, окружающие площадку. Сиплый махнул рукой на ближайший из символов, что впечатался небольшими камешками прямо в землю. Сыть даже глаза протер и потянулся за пазуху, где лежала только что найденная карта. Та же самая звезда. С вывернутыми лучами, сходящимися к центру...

Откуда появился этот человек в чёрном плаще, Сыть, сколько не вспоминал эти долгие годы, так и не смог понять. Они же с Сиплым начеку держались, и лес им, проводникам, всегда как родной был, а тут предал, ни одним шорохом не выдал, что нависла над ними чёрная тень, пока они бесовский знак разглядывали. У Сытя, несмотря на весь его воинствующий атеизм, ладонь непроизвольно сложилась в щепоть и ко лбу потянулась — крест сотворить. Только и эта идея, в своей запоздалости, не очень удачная получилась.

Когда увидели человека в плаще, поздно было, хоть и ринулись в разные стороны, моментально почуяв, что ничего хорошего от встречи этой ждать не приходится, да только время было упущено. Слишком близко этот ... в плаще ... подошел. Сыть уверен был, что догнав первым Сиплого, незнакомец и остановится, подельник-то по всем статьям — и в беге, и в выносливости, и в силе — Сытю всегда уступал.

Да только не иначе, как сам чёрт под ноги корягу подсунул, через неё Сыть и перецепился, ногами в раскисшей земле заскользил, не удержался, рухнул. Корчился в грязи, пытаясь встать, а сердце тоска сразу чёрная вместе с тенью в плаще накрыла: всё пропало. Хотя почему ему нереальный ужас отшиб и разум, и чувства в тот момент, тоже непонятно было. Мало ли кто по лесу ходит? И почему это только в страшных предчувствиях извивался он в судорогах и кричал тоскливо этому ... в плаще:

— Мы случайно, случайно... Я клянусь...

Чёрный наклонился над ним так низко, что Сыть слышал его дыхание, а вот лица так и не мог разглядеть. А тот, что белый свет ему перекрыл тенью, видел как раз очень хорошо. И не только то, что бросалось в глаза, но словно прямо по книге в душе читал:

— Фискал? И многих ты уже ... того? Ради светлой мечты? А что у тебя за мечта, а, говори? Чистый кабинет в райфинотеле, бумажки там перебирать? А на выходные в тайную баньку, доносительством нажитую, с разбитными девицами, да приятелями, такими же стукачами, заваливаться?

Голос крутил душу, хриплый, словно простуженный:

— Так паспорт же из колхоза просто так не отдадут, — Сыть зарыдал в голос, размазывая грязь по лицу. — Клянусь, не со зла я. Мне бы только паспорт забрать, а там — никогда больше... Рукой своей, вот те крест.

Но не успел перекреститься. Из черноты капюшона проявилась уродливая шишковатая голова то ли зверя, то ли люда, но с бычьими рогами. Глаза — угли чёрные, все нутро до печёнок выжигают. Сыть, икнув глубоко, даже рыдать перестал, когда понял, что не человек над ним наклонился. Сверкнуло металлическим блеском, вторая волна паники — уже не предчувствия, а непоправимости — вместе с резкой, доселе не испытываемой болью от плеча и до кончиков пальцев в правой руке, накрыла Сытя. «Откуда алебарда?», — пронеслось в голове, затем он услышал дикий животный крик, перекрывший все прочие звуки, увидел свою правую руку, совершенно отдельно перебирающую пальцами воду в грязной луже, и, наверное, потерял сознание.

— Это за ложь, — произнёс дьявол в черном плаще, взмахнул холодной сталью второй раз. — Это за клятвопреступление.

Лежащее без сознания тело дёрнулось в механических конвульсиях, как-то очень просто отлетела от него и вторая рука. Уже в ужасающей тишине опять раздалось простуженное:

— А это, чтобы не ходил, куда не надо, — и сверкнул сталью ещё раз.

И ещё раз.

Наклонившись над жутким месивом из грязи и крови, он зловеще, уже садистски ласково произнёс:

— Я верну тебе то, что отнял сегодня. Через пятьдесят лет. А пока... Свободы хотел?

Хлопнул в ладоши, и белый кречет с серыми брызгами на крыльях пронзительным глубоким стоном метнулся в тяжёлое небо. Травы даже не примял. А кровь? Так как будто и не было никакой крови. Словно спелые ягоды кто-то под дождём каблуком раздавил. В землю сок ушел, а что не ушло — ливнем смыло.