После совещания Яковлев отозвал меня в сторону:
— Осторожнее, Леонид Иванович, — тихо сказал он. — Каганович настроен решительно. Будет искать любые зацепки, чтобы обвинить вас в правом уклоне. Убедитесь, что на экспериментальных участках все безупречно с идеологической точки зрения.
— Спасибо за предупреждение, Яков Аркадьевич, — ответил я. — Но отступать не собираюсь. Результаты говорят сами за себя. Если эксперимент докажет свою эффективность, даже Каганович не сможет его остановить.
— Не будьте так уверены, — покачал головой Яковлев. — В нашей стране идеология часто перевешивает экономику.
В тот же вечер я отправил телеграмму Орджоникидзе, кратко информируя о совещании и создании комиссии Кагановича. В ответ получил лаконичное: «Продолжайте работу. Результаты важнее слов. Ваш С. О.»
На следующий день я вернулся в Рязанскую область. В колхозе «Красный путь» мне предстояло проверить, как идет внедрение хозрасчетных бригад и новой системы оплаты труда.
Председатель Фирсов встретил меня уже не с настороженностью, а с нескрываемым энтузиазмом:
— Извините, Леонид Иванович, что сомневался в вашей системе, — признался он, когда мы обходили поля. — Результаты поразительные. Колхозники работают совсем иначе. Раньше приходилось чуть ли не плеткой гнать на поле, а теперь сами встают до рассвета.
Мы остановились у участка, где работала бригада Семенова. Десять человек методично обрабатывали всходы, ни на минуту не прерывая работу. Вечная невеселость труда, знакомая мне по колхозам центральной России, исчезла. Колхозники переговаривались, иногда смеялись, но главное, работали с видимой заинтересованностью.
— Эта бригада у нас передовая, — пояснил Фирсов. — За первый месяц перевыполнили план на тридцать два процента. Получили премиальные. Теперь остальные тянутся за ними, не хотят отставать.
— А как с приусадебными участками? — спросил я. Этот вопрос волновал меня особенно, зная о трагедии голода, разворачивавшейся в СССР из-за коллективизации.
— Стараемся не ущемлять, — ответил председатель. — Если колхозник выполняет норму в общественном хозяйстве, имеет право свободно распоряжаться своим участком.
Я задумчиво кивнул. Это разумно. Приусадебные участки служили страховкой от голода, особенно в период становления колхозов. К тому же они давали крестьянам психологическое ощущение хоть какой-то собственности.
Посетив еще несколько экспериментальных колхозов, я убедился: наша модель работает.
Там, где внедрили хозрасчет, материальное стимулирование, новую систему организации труда, результаты превосходили все ожидания. Посевные работы шли с опережением графика, качество обработки земли значительно улучшилось, настроение колхозников изменилось к лучшему.
В машинно-тракторной станции под руководством Кулагина также наблюдался прогресс. Трактористы и механизаторы, получив материальную заинтересованность в результатах труда, стали работать совсем иначе. Выработка на трактор выросла на тридцать два процента, расход горючего снизился на двадцать один процент, количество простоев из-за поломок уменьшилось в три раза.
Однако не обошлось и без проблем. В некоторых колхозах возникло сопротивление новой системе. Особенно со стороны тех, кто привык получать свою долю независимо от трудового вклада. Кое-где пришлось столкнуться с саботажем, когда намеренно усложняли учет, искажали отчетность, срывали внедрение хозрасчета.
В колхозе имени Калинина, куда по настоянию районного партийного руководства тоже распространили эксперимент, дела шли особенно тяжело. Председатель, Глухов Семен Палыч, придерживался старых методов управления и внутренне сопротивлялся новшествам.
— У нас не завод, товарищ Краснов, — сердито говорил он, когда я пытался объяснить принципы хозрасчета. — Колхозники народ темный, счету не знают. Какой с них спрос?
— Не надо недооценивать людей, Семен Палыч, — возразил я. — Крестьянин прекрасно понимает, что выгодно, а что нет. Дайте ему правильные стимулы, и он горы свернет.
— Может, оно и так, — не сдавался Глухов. — Только партия нам велит мелкобуржуазные пережитки изживать, а не поощрять. А ваша система на что нацелена? На личную выгоду!
— На согласование личных интересов с общественными, — поправил я. — Чтобы человек, работая на общество, видел пользу для себя. Это не противоречит социализму, а наоборот, составляет его суть.
Особенно острая борьба развернулась вокруг системы контрактации, которую мы внедряли вместо обязательных поставок. Районное руководство, привыкшее к административному нажиму, с трудом воспринимало идею договорных отношений с колхозами.
— Как это так, — возмущался секретарь райкома Булычев, грузный мужчина с багровым лицом, — колхоз будет сам решать, сколько и чего сеять? А план кто выполнять будет?
— План остается, товарищ Булычев, — терпеливо объяснял я. — Но теперь он оформляется в виде контракта, где обе стороны принимают обязательства. Государство гарантирует закупки по фиксированным ценам, предоставляет семена, технику, удобрения. Колхоз обязуется произвести продукцию в определенном объеме и надлежащего качества.
— И что, если колхоз не выполнит контракт? — прищурился Булычев.
— Тогда он несет материальную ответственность, — ответил я. — Должен вернуть полученные авансы, заплатить штраф. Это создает дополнительный стимул выполнять взятые обязательства.
— А если не заплатит? — не унимался секретарь.
— Тогда вступают в силу административные механизмы, — признал я. — Но основа — экономические отношения, а не голое принуждение.
Несмотря на сопротивление, эксперимент продолжал расширяться. К началу июня под него попадало уже пятнадцать колхозов и пять МТС в трех областях. Первые результаты превзошли все ожидания: увеличение производства на двадцать девять процентов, снижение себестоимости на семнадцать процентов, рост производительности труда на тридцать два процента.