Михаил Девятаев: читать начало книги онлайн

– «Илья Муромец» – это же летающая крепость! Что у него, пулеметов не было, чтобы отбиться?

– Пулеметы были. Но перед групповым полетом их снимали, чтобы увеличить бомбовую нагрузку.

А самолет Макшеева действовал в одиночку. Вот и не отбился без пулеметов. Экипаж стрелял по истребителям из наганов…

Вот такие «внеклассные» уроки тактики и чести преподавал «сталинским соколам» старый авиатор. Его вскоре убрали из училища. Говорили: по возрасту и здоровью. Из всех его рассказов об отряде «муромцев» и его командире полковнике Башко Девятаеву запал в душу побег из плена на самолете. Дело было так.

Шла февральская революция. В феврале 1917 года немцы сильно продвинулись к Минску – солдаты бросали фронт – и создалась угроза захвата нашего аэродрома в Станьково. Тогда Башко поднял в воздух все, что оставалось от отряда – два корабля. За штурвалом головного сидел сам. Он взял курс на Смоленск, где был аэродром. А у второго «Муромца» забарахлил мотор, и он сел в Борисове и, чтобы самолет не достался немцам, сжег его там. Сам же Башко долетел до Бобруйска в надежде пополнить запас топлива до Смоленска. Но в Бобруйске стояли части Первого польского корпуса. Поляки не хотели, чтобы «муромец» летел в русский Смоленск, и арестовали экипаж во главе с командиром. Держали долго, но, слава богу, под домашним арестом. За это время Башко подговорил трех поляков бежать с ним на самолете. Те согласились. Но баки машины – и топливный, и масляный – были пусты. Для задуманного перелета надо было пудов тридцать бензина и несколько пудов масла. Где их взять, когда ты ежеминутно под надзором? Помогли те же поляки. Приносили в день по пуду и заливали в баки. Тайно, конечно.

Подготовка растянулась до мая 1918 года. В Москве уже возникло советское правительство. А немцы тем временем предъявили ультиматум Первому польскому корпусу о полном разоружении. Медлить уже было нельзя. И тогда рано утром Башко со своими друзьями-поляками поднял самолет в воздух. Но полет проходил в очень сложных метеоусловиях. Башко потом рассказывал:

«Все волнения да и три последние ночи без сна, риск бегства стали сказываться – я засыпал за штурвалом! И чтобы избежать катастрофы, приказал одному из компаньонов сесть рядом со мной и подбадривать меня. Так мы летели часа три, и я уже чувствовал, что больше не могу. А тут еще, как на зло, оба левых мотора чихнули и остановились. Корабль начал разворачиваться влево. С этим я уже не мог бороться и почти заглушил правые моторы. Это сразу же привело в чувство, понял, что посадка необходима, иначе разобью машину. Перевел корабль на планирование и, всматриваясь в землю, искал место для посадки. На мое счастье, недалеко увидел хороший лужок, а рядом пахота. Решил рискнуть, подвел корабль к земле, выключил правые моторы и на предельном режиме коснулся земли. Лужок оказался твердым, и мы, пробежав до самой пахоты, благополучно остановились».

Эта была деревня Желанья Смоленской губернии. Местные жители сразу арестовали экипаж и отобрали оружие – ведь на крыльях самолета были еще «царские» опознавательные знаки: трехцветные – бело-сине-красные – круги.

Этот рассказ запомнился Девятаеву в подробностях на всю жизнь. И не зря…

Авиаконструктор Игорь Сикорский приезжал на фронт в район Молодечно, чтобы, учтя трагический опыт «Муромца-16», модернизировать бомбардировщик. После гибели Макшеева корабли отряда продолжали боевые вылеты вдоль всего фронта, отыскивали немецкие аэродромы разведывательной авиации и наносили им большие потери. Воздушные бои происходили почти в каждом полете, но немцы не решались открыто приближаться к аппаратам Сикорского. 5 ноября 1916 года корабль Башко после успешной бомбардировки немецкого аэродрома в районе Сморгони был атакован пятью истребителями. Три неприятельские машины русские летчики повредили, а сами благополучно приземлились на своем аэродроме. До самого 1917 года немецкие истребители не пытались атаковать корабли Сикорского. Недаром полковник германского генерального штаба фон Бек в то время писал: «Немцы имеют полное основание бояться гигантских аэропланов Сикорского, управляемых отчаянно смелыми русскими авиаторами, как достойных противников…»

Захоронение русских летчиков обнаружили на восстановленном уже в наше время немецком кладбище у деревни Боруны энтузиасты, изучающие историю Первой мировой войны на Сморгонском регионе. Перезахоронены авиаторы на этом кладбище были уже, видимо, в 1930-е годы, когда проводилось упорядочение немецких военных погребений. Этим занимались польские власти при участии германской стороны. Оно и сегодня сохранилось в облагороженном виде.

Обо всех этих историях курсанты толковали меж собой. А Ян Менай, белорус, родом из Сморгони, приглашал всех желающих к себе на каникулы и обещал свозить в Боруны на братскую могилу «муромцев»…

Учился Девятаев легко и охотно. Помогали и природная смекалка, и глубокий ум, но больше всего – летный опыт, приобретенный в казанском аэроклубе. В буквальном смысле слова схватывал все на лету!

Однако не все было так просто и лучезарно. На втором курсе Девятаева пригласил на беседу комиссар училища. Не вызвал, как это было принято, а пригласил на приватную беседу за своим рабочим столом. Комиссар был немолод, геройски сражался еще на Гражданской войне. Орденоносец. Был такой почетный титул в довоенные годы. Довольно было одного ордена, чтобы тебя уважительно называли «орденоносец». Комиссар надеялся расположить курсанта на откровенную беседу и потому сразу предложил раскрытый серебряный портсигар с дорогими ароматными папиросами. И хотя Михаил не курил, почтительно взял одну и прикурил от спички Михаила Матвеевича.

– А позволь мне, тезка, задать тебе один вопрос… У тебя родственники за границей есть?

– Никак нет! – Михаил поперхнулся дымом от столь неожиданного вопроса. – Торбеевские мы, и всегда в Торбеево жили, и мать, и отец, и дед…

– И отец… – повторил комиссар. – Ну а про город Копенгаген ты что-нибудь слышал?

– Так точно! Столица Дании.

– Королевства Дания, – уточнил Василий Матвеевич и пристально вгляделся в бесхитростное лицо курсанта.

– А что ты еще про Копенгаген слышал?

– Ну, отца моего Копенгагеном звали… За то, что слишком много знал, как говорила мама. Я-то отца не помню. Мне два года было, когда он умер… Чуть что – говорили: спроси у Копенгагена, или: он в этом деле «Копенгаген».

– А почему его так звали? Где Торбеевка, и где столица Дании…

– Так он учился там, в Копенгагене!

– Вот как?! А почему же ты в анкете это не указал?

– Так там и вопроса такого не было: где учился отец. Его наш помещик, который землями Торбеевского уезда владел, на свои деньги отправил в Данию учиться на механика по котлам. Его и еще несколько башковитых мужиков на учебу отправил. Отец год отучился, вернулся и был самым опытным в уезде мастером по котлам. Помещик даже дом ему построил, изба и сейчас стоит. В ней мать живет с братанами моими. Отец много рассказывал про этот самый Копенгаген. Вот в Торбеево его и прозвали Копенгагеном. А семья наша пополнялась почти каждый год. Я тринадцатым ребенком родился в 1917 году. А в 1919 году отец решил переселиться на вольные земли Сибири.

– Стоп, стоп, стоп! С этого места поподробнее. В Сибири в девятнадцатом году Колчак правил. Он что, к Колчаку поехал?

– Никак нет! Он до Сибири-то и не доехал. Поезд встал на станции Кинель, а это вовсе не Сибирь, это Самарская губерния. Там мост через Волгу был взорван, мама рассказывала. Командование Красной армии и направило отца как механика мост восстанавливать. Он и кузнечное дело знал, и токарное, и плотницкое, на все руки мастер был. Он на мосту работал, а с того, с белого берега, батареи били. Отец под обстрел попал, ранение получил. Положили его в госпиталь. А вокруг – тиф. Он там и помер. А мама на сносях была, четырнадцатого ребенка вынашивала. И нас мал мала меньше, целая куча. В теплушке не проживешь. В Самаре нас голодная смерть ждала. Да тут еще и я черной оспой заболел. Вот и вернулись мы в Торбеево. Старшие братья мои, Никифор и Алексей, они от отца успели кое-какую науку перенять, стали мастерами по машинам, а я пошел учиться в школу.

– Н-да… – сказал комиссар и с силой раздавил окурок в пепельнице. – Твоей мамке памятник надо ставить… Ну а ты про наш разговор забудь. И про то, что отец у тебя в Копенгагене учился, языком не трепи.

Девятаев ушел, а комиссар скомкал письмо от «доброжелателя», который сообщал о курсанте Девятаеве, что у него отец прошел спецподготовку в Копенгагене и служил в армии Колчака.

Такое было время. И такие случались комиссары…