Операция по прерыванию беременности в медицинских и правовых документах начала 20-х гг. квалифицировалась как «социальное зло», социальная аномалия. Аборты можно было допустить в советском обществе лишь в сопровождении мощной агитационной кампании, разъясняющей их пагубные последствия для здоровья женщины. Деятели наркомюста и наркомздрава были уверены, что с возрастанием успехов социалистического строительства у женщин вообще отпадет необходимость в контроле над деторождением любым способом, и прежде всего с помощью абортов. Даже наиболее последовательная советская феминистка Коллонтай утверждала, что материнство — это отнюдь не частное дело конкретной женщины, а государственная обязанность. Однако выполнять ее на должном уровне, по мнению Коллонтай, реально будет возможно, когда государство полностью возьмет на себя заботу о детях. О контрацепции же как противовесе абортам практически никто не задумывался. Более того, некоторые большевистские публицисты, и прежде всего Виноградская — активная оппонента Коллонтай, считали контрацептивы элементом буржуазного разложения[651]. Аборт даже в начале 20-х гг. никем из официальных лиц в советской России не рассматривался как медико-юридическая норма, обеспечивающая право женщины решать самостоятельно вопрос о собственной фертильности. И все же свобода первых лет НЭПа позволила части женского населения воспользовались правом на избавление от плода в условиях медицинских клиник. В 1924 г. вышло даже постановление о формировании абортных комиссий. Они регулировали очередь на производство операции по искусственному прерыванию беременности.
Материалы о динамике искусственных выкидышей анализировались медиками и социологами и не составляли особой тайны. В 1925 г. в крупных городах на 1000 чел. приходилось примерно 6 случаев искусственного прерывания беременности — цифра не слишком большая[652]. Преимуществами «на аборт» вне очереди по советскому законодательству пользовались фабрично-заводские работницы. Делалось это потому, что женщины из пролетарской среды по старинке прибегали к услугам «бабок» и «самоабортам» с помощью разного рода ядов. Лишь одна из трех желающих избавиться от беременности работниц обращалась в 1925 г. к врачам. При этом основным мотивом аборта была материальная нужда. По этой причине не желали иметь ребенка 60 % женщин из рабочей среды в Ленинграде и почти 70 % в других промышленных городах России[653]. Почти 50 % работниц прерывали уже первую беременность[654]. 80 % женщин, делавших аборты, имели мужей, но это обстоятельство вовсе не усиливало их желание стать матерями. Напротив, статистика разводов свидетельствовала, что в пролетарских семьях беременность нередко была причиной расторжения брака. Опрос 1929 г. показал, что в Ленинграде из-за этого распалась почти треть молодых семей[655].
До середины 20-х гг. советская государственная система достаточно либерально относилась к абортам. Более того, брачно-семейный кодекс 1926 г. утвердил право женщины на искусственное прерывание беременности. Сказывалась, вероятно, общая атмосфера гражданского мира, установившегося в стране в годы НЭПа. Тогда в обществе существовало понимание того обстоятельства, что уровень рождаемости не связан с запретом на контрацепцию или аборты. Об этом свидетельствует сравнение статистических данных за длительный период времени. Так, в российских городах в 1913 г. на 1000 чел. родилось 37,2 младенца, в 1917 — 21,7, в 1920 — 13,7, а в 1923 и 1926 гг. после разрешения абортов 35,3 и 34,7 соответственно[656]. И все же разрыв между нормализующими суждениями властных и идеологических структур об идеале частной, семейной жизни в советской стране и тем, что считалось и являлось нормой на ментальном уровне в реальности, нарастал.
Искусственный выкидыш в советской России проводился без наркоза. Русская эмигрантка Т. Матвеева в изданной в 1949 г. в Лондоне книге «Русский ребенок и русская жена» вспоминала свой разговор с врачом, только что сделавшим ей аборт без анестезии. На ее жалобу он «холодно ответил: «Мы бережем их (наркотики. — Н. Л.) для более важных операций. Аборт это чепуха, женщина переносит его легко. Теперь, когда ты знаешь эту боль, это послужит для тебя хорошим уроком»». Многие врачи вообще считали, что страдания, причиняемые женщине во время операции по искусственному прерыванию беременности, — необходимая расплата за избавление от плода[657]. Но ни боль, ни унижения не останавливали женщин. Вопреки прогнозам коммунистических теоретиков, по мере построения нового общества и создания образцовой советской семьи количество абортов не уменьшалось, а росло. В 1924 г. в Ленинграде на 1000 жителей пришлось 5,5 случаев официально зафиксированных абортов, в 1926 — 14,1, в 1928 — 31,5, в 1930 — 33,7, в 1932 — 33,4, в 1934–42[658].
Одновременно в стране стала падать рождаемость. В 1935 г. в СССР на 1000 чел. приходилось всего лишь 30,1 грудных младенцев, тогда как в 1913 — 45,6[659]. В Ленинграде в 1934 г. в расчете на 1000 чел. населения появилось всего 15,5 новорожденных, — меньше, чем в голодном 1918-м[660]. Это была общемировая тенденция. Более того, рождаемость уменьшалась в наиболее развитых в экономическом отношении индустриальных странах. Еще Адам Смит констатировал, что «бедность, по-видимому, благоприятствует размножению». Это положение поддержал и К. Маркс в книге «Капитал»[661]. В данном случае сокращение размеров семей советских людей можно было истолковать как последствие роста общего благосостояния. И для такого утверждения находились определенные основания. С. Г. Струмилин — крупнейший советский специалист по статистике и демографии — подчеркивал, что материалы обследований 1929–1933 гг. показали устойчивую обратно пропорциональную зависимость размеров жилья и плодовитости брачных пар. Однако руководство страны к концу 20-х гг. явно стало ориентироваться на традиционалистский идеал многодетности, противопоставляя демографическое развитие СССР общим модернизационным тенденциям.
Сталин на XVII съезде ВКП(б) назвал в числе важнейших достижений социализма бурный рост народонаселения[662]. И, по-видимому, в угоду ему Струмилин вынужден был заявить вопреки логике цифр, что «опыт капиталистического Запада в области динамики рождаемости для нас… не указ»[663]. Настораживали большевистское руководство не только уменьшение количества населения и увеличение числа абортов в стране, но и рост степени свободы населения в частной сфере.
Сократить количество искусственных выкидышей можно было очень просто — увеличив, как в большинстве западных стран, производство контрацептивов. Однако власти не торопились налаживать эту область фармацевтического производства, а тем более заниматься врачебно-просветительской работой. В массовой литературе по половому воспитанию практически ничего не писали о предохранении от нежелательной беременности. И это не удивительно. Достать подобные средства в советской России было просто невозможно. Старый московский интеллигент учитель истории И. И. Шитц не без горькой иронии записал в своем дневнике летом 1930 г.: «Даже презервативы (58 коп. за полдюжины, очень грубые и больше не дают) в очередь, правда, пока в пределах магазинов. Но что будет, когда хвост окажется на улице, и домашние хозяйки начнут подходить с вопросом «А что дают?»»[664]. В данной ситуации аборт без наркоза являлся единственным реальным способом регулирования рождаемости. Искусственный выкидыш становился своеобразной нормой частной жизни. Однако предоставить людям спокойно пользоваться даже этой несколько сомнительной степенью свободы советский режим не мог.
В 1926 г. были полностью запрещены аборты впервые забеременевших женщин, а также делавших эту операцию менее полугода назад. С 1930 г. в периодической печати началась мощная антиабортная компания. Одновременно операция по искусственному прерыванию беременности стала платной. При этом, демагогически утверждая, что аборт наносит женскому организму непоправимый ущерб, государственные структуры ежегодно повышали цены. В 1931 г. за избавление от беременности, независимо от собственных доходов, надо было заплатить примерно 18–20 р., в 1933 г. — от 20 до 60, а в 1935 г. — от 25 до 300. Правда, с 1934 г. цена уже зависела от уровня обеспеченности женщины. Но это мало помогало. Если «заработок на одного члена семьи» колебался от 80 до 100 рублей, то за операцию брали 75 рублей, что составляло почти четверть всех семейных доходов. Женщину, таким образом, наказывали за «своеволие» не только болью, но и «рублем». Кстати сказать, государство забирало «абортные деньги» в свой бюджет. В первом квартале 1935 г. в Ленинграде «доход от производства абортов» (так зафиксировано в источнике. — Н. Л.) составил 3 615 444 рублей![665]
Повышение цен на операции по искусственному выкидышу, конечно, заставило многих женщин прибегнуть к испытанным средствам самоабортов и помощи частных врачей. В секретном письме заместителя заведующего городским здравотделом в президиум Ленинградского совета в мае 1935 г. отмечался «рост неполных абортов (на 75 %), вызванных вне больничных условий преступными профессионалами»[666].
Медики забили тревогу. Их, действительно, волновало здоровье нации. Отсутствие контрацептивов побуждало женщин систематически прибегать к абортам. 6–8 операций подобного характера — это норма для ленинградки 30–35 лет. Не случайно в той же секретной записке высказывалось требование не только «изменить существующую шкалу платности за производство аборта», но и систематически «снабжать все гинекологические амбулатории, консультации, кабинеты, на предприятиях, аптеки и магазины санитарии и гигиены всеми видами противозачаточных средств…», «наладить выпуск уже подготовленных брошюр о системе контрацепции». Одновременно авторы записки осмелились заявить, что не легализация абортов, а отсутствие жилой площади и неуверенность в будущем заставляет женщин отказаться от рождения лишнего ребенка. Об этом свидетельствовали материалы опроса 33 женщин, обратившихся в больницу имени Куйбышева с просьбой о совершении операции по прерыванию беременности. 9 из них не могли позволить родить ребенка из-за сложных жилищных условий. «На площади 12 м живет 6 чел.», «С мужем развелась, но живу в одной комнате и спим на одной кровати валетом, вторую поставить негде», «с мужем живем в разных квартирах, так как своей площади никто из нас не имеет» — вряд ли можно назвать эти мотивы мещанским и обывательским нежеланием ущемлять свои личные интересы заботами о потомстве. Но советскую идеологическую систему не могла устраивать даже та ничтожная степень свободы частной жизни, которую предоставлял декрет 1920 г. о легализации абортов.
Незадолго до того, как сталинская конституция констатировала факт построения в СССР социализма, постановлением ЦИК и СНК СССР от 27 июля 1936 г. аборты в стране были запрещены. Постановление гласило: «Только в условиях социализма, где отсутствует эксплуатация человека человеком и где женщина является полноценным членом общества, а прогрессирующее повышение материального благосостояния является законом общественного развития, можно ставить борьбу с абортами, в том числе и путем запретительных законов… В этом правительство идет навстречу многочисленным заявлениям трудящихся женщин». Большего бреда придумать, кажется, невозможно. Зачем женщины вдруг решили требовать наложить запрет на единственно доступный способ самостоятельного регулирования репродуктивности, неясно. Кроме того, если правительство законом о запрете абортов удовлетворяло настоятельные просьбы трудящихся, зачем оно одновременно вводило целую систему уголовных наказаний за совершение искусственных выкидышей. Репрессиям подвергались не только лица, подтолкнувшие женщину к принятию решения об аборте, не только медики, осуществившие операцию, но и сама женщина Сначала ей грозило общественное порицание, а затем штраф до 300 руб. — сумма внушительная по тому времени. Это означало, что женщина должна была утвердительно отвечать на вопрос анкеты «состоял ли под судом и следствием». В советском государстве это влекло за собой явное ущемление в гражданских правах.
Приняв драконовский закон об абортах, властные структуры получили еще один мощный рычаг управления частной жизнью граждан. Ведь отношение к контрацепции в советском государстве не изменилось. Оно было сродни позиции католической церкви, отрицающей любые формы регулирования рождаемости. В доказательство достаточно привести выдержки из методической разработки выставки для женской консультации. Документ датирован 1939 г. В консультациях предусматривался текстовый плакат «Противозачаточные средства». Содержание его было следующим: «В Советском Союзе применение противозачаточных средств рекомендуется исключительно как одна из мер борьбы с остатками подпольных абортов и как мера предупреждения беременности для тех женщин, для которых беременность и роды являются вредными для их здоровья и даже могут угрожать их жизни, а не как мера регулирования деторождения»[667]. Это отвечало общей тенденции деэротизации советского общества, в котором женская сексуальность могла быть реализована только посредством деторождения. Такие нормы интимной жизни устраивали политическую систему сталинизма Подавление естественных человеческих чувств идеологией порождало фанатизм почти религиозного характера, находивший выражение в безоговорочной преданности лидеру.
После принятия закона 1936 г. внешне положение с абортами улучшилось. Могло даже показаться, что искусственное прерывание беременности превращалось в отклонение от общепринятых бытовых практик. В первой половине 1936 г. в ленинградских больницах было произведено 43 600 операций по прерыванию беременности, во второй половине, после принятия закона — всего 735. В целом за 1936–1938 гг. число абортов сократилось в три раза. Но вот рождаемость за это же время повысилась всего в два раза, а в 1940 г. и вообще упала до уровня 1934 г. Зато нормой в советском обществе стали криминальные аборты.
По данным секретной записки ленинградских органов здравоохранения в обком ВКП(б), датированной ноябрем 1936 г., за весь 1935 г. в городе было зарегистрировано 5824 неполных выкидыша, а только за три месяца 1936 г., прошедших после принятия закона о запрещении абортов, — 7912[668]. И эти данные охватывали только тех женщин, которые попали в больницы. А сколько человек внешне «благополучно» перенесли криминальный аборт? Незаконные операции по прерыванию беременности проводили как профессионалы-гинекологи, так и люди, не имевшие никакого отношения к медицине. В 1936 г. в числе лиц, привлеченных к уголовной ответственности за производство абортов, врачи и медсестры составляли 23 %, рабочие — 21 %, служащие и домохозяйки по 16 %, прочие — 24 %. Несмотря на преследования, подпольные абортмахеры не имели недостатка в клиентуре ни в городе, ни в его окрестностях. Спецдонесение председателю исполкома Ленсовета от 17 апреля 1941 г. «О вскрытии подпольного абортария в Мгинском районе Лен. области» зафиксировало, что «производством криминальных абортов занималась работница Назиевских торфоразработок — Морозова Мария Егоровна, 35 лет, которая за последние 3 года произвела 17 абортов различным работницам вышеназванных торфоразработок, получая в каждом отдельном случае денежное вознаграждение, продовольствие и промтовары. В дальнейшем было установлено, что Морозовой помогали вербовать женщин для производства абортов работницы тех же торфоразработок… которые получали часть вознаграждения от Морозовой. Аборты производились в антисанитарных условиях путем вспрыскивания мыльного раствора»[669].
Широкое распространение получила практика самоабортов. Ужасы этой манипуляции описаны в секретном документе довольно сдержанно. И все же становиться как-то не по себе, когда выясняется, что лишенные возможности обратиться к врачу женщины использовали для избавления от нежелательной беременности спицы, вязальные крючки, катетеры, йодные спринцевания, карандаши, гусиные перья, березовые лучины. Конечно, в большинстве случаев это заканчивалось страшными осложнениями. После принятия закона о запрете абортов количество случаев смерти женщин от сепсиса возросло в четыре раза. К счастью, бывали случаи, когда самоаборты заканчивались удачно, и женщина, вовремя попав в больницу, оставалась жива и относительно здорова. Но закон был безжалостен — установленный факт самоаборта мгновенно фиксировался и дело передавалось в суд. Таких ситуаций было немало. Одна из них, наиболее вопиющая, зафиксирована в поступившем в облисполком Ленсовета 21 апреля 1941 г. «Спец. донесении о симуляции изнасилования гражданки С. с целью скрытия самоаборта в Боровичском районе Лен. области». В начале апреле 1941 г. в районную больницу поступила женщина 23 лет с сильным кровотечением. Из ее рассказа врачи заключили, что она подверглась жуткому насилию. Преступники мучали ее, используя стекла от разбитого стакана, которые, действительно, были извлечены из внутренних органов пострадавшей. «Затем, — как отмечено в документе, — было установлено, что гражданка С. прибегла к симулированию изнасилования с целью совершить выкидыш на пятом месяце беременности. Дело передано в прокуратуру. Копия донесения в обком ВКП(б)[670]. Никто не пытался вдуматься в драматизм ситуации, побудивший женщину на столь страшный шаг. К сожалению, дальнейшая судьба С. неизвестна. Но, скорее всего, она на всю жизнь осталась калекой.
Чаще всего к самоабортам и услугам подпольных абортмахеров, как и до революции, прибегали молодые незамужние работницы. Однако после принятия закона 1936 г. криминальный искусственный выкидыш стал традиционным и в среде семейных женщин, нередко из номенклатурных слоев. Областной прокурор в секретной записке, направленной в обком ВКП(б) в феврале 1940 г., указывал: «Считаю необходимым довести до вашего сведения о фактах производства незаконных абортов в Лахтинском районе Лен. обл. Наибольшее число незаконных абортов в этом районе произведено женами ответственных работников. Установлены случаи самоаборта жены редактора районной газеты, использование услуг подпольного абортмахера — жена зав. отдела райкома ВКП(б), жена помощника райпрокурора, жена нарсудьи»[671].
Запрещение абортов не дало должного эффекта. Напротив, детское население в Ленинграде, как и в стране в целом, сокращалось. Причины этого явления тоже становились государственной тайной, хотя для органов здравоохранения они были очевидны. Об этом свидетельствуют выдержки из секретных сводок Ленинградского областного и городского здравотделов. Авторы докладной записки о состоянии родовспоможения в Ленинграде в 1937 г. констатировали: «Полная неподготовленность органов родовспоможения к встрече нового повышенного роста рождаемости (после закона о запрете абортов. — Н. Л.) привели к скученности и перегрузке родильных домов — факторам, повлекшим повышение смертности как среди новорожденных, так и среди рожениц»[672].
Кроме того, многие врачи, жалея женщин, все же давали разрешение на аборт по медицинским показаниям. В 1937 г. абортные комиссии выдали разрешение на операцию по искусственному выкидышу почти половине обращавшихся женщин. В Выборгском районе эта цифра достигла 70 %[673]. В том же году только 36,5 % женщин, не сумевших сделать официально разрешенный аборт, родили детей. Многие просто покинули Ленинград, не оставив сведений о дальнейшей судьбе плода. А более чем 20 %, скорее всего, либо совершили самоаборт, либо воспользовались услугами подпольных врачей. Во всяком случае, анализ причин выкидышей, проведенный гинекологами Ленинграда в 1938 г., показал, что 83,4 % женщин вообще не могут внятно объяснить причину, по которой у них прервалась беременность[674]. Еще одной тщательно скрываемой причиной уменьшения количества детей явился и рост детоубийств[675].
Принятие закона о запрещении абортов совпало с началом большого террора в СССР и установления тотальной слежки за населением посредством системы политического контроля. Его структуры практически с первых дней существования советской власти уделяли особое внимание именно контролю над жизнью граждан, протекающей в сфере приватного пространства — как физического, так социального. Примером тому может служить советская жилищная политика эпохи 20–30-х гг.
Запрет абортов еще более сузил и без того ограниченные рамки частной жизни. Как социальная аномалия, проведение искусственного выкидыша должно было фиксироваться системой органов социального контроля. И действительно, такие органы были созданы. Ими стали социально-правовые кабинеты по борьбе с абортами. Согласно инструкции наркомздрава СССР от 25 октября 1939 г., социально-правовой кабинет организовывал «регулярное, своевременное получение от врачебных комиссий по выдаче разрешений на аборт списка женщин, которым отказано в производстве аборта (не позднее 24 часов после заседания комиссии) для организации патроната (так именовалось посещение на дому. — Н. Л)». Формально инструкция указывала, что патронат не должен носить следственного характера, работникам консультаций не рекомендовалось вступать в разговоры с соседями и родственниками беременной женщины[676]. Но на практике в условиях коммуналок, общежитий, в атмосфере психоза всеобщего доносительства ни беременность, ни криминальный аборт, ни тем более проверка государственными органами не могли пройти незамеченными. Слежка за беременным женщинами осложняла и без того накаленную арестами и выселениями атмосферу в ленинградских домах. Самые потаенные стороны быта становились объектом слежки. Врачи Центрального акушерско-гинекологического института, больше известного петербуржцам как больница Отто, констатировали в служебной записке 1939 г.: «При посещении на дому патронажные сестры встречают нехороший прием со стороны женщин, получивших отказ в разрешении на аборт, в особенности в тех случаях, когда беременность не сохранилась (обычное объяснение: тяжелое подняла, оступилась, заболел живот и т. п.)»[677].
Итак, что же можно назвать частной жизнью применительно к эпохе социализма, когда самое сокровенное — интимность — ставилась законом об абортах пусть под косвенный, но жесткий государственный контроль. Действительно личными оставались только страдания почти трех поколений советских женщин, но об этом не принято было ни писать в научной литературе, ни даже говорить вслух, дабы не испортить идиллическую картину советской действительности.
Заключение
Представления о норме и отклонении в повседневной жизни — подвижные исторические категории, зависящие от изменений ментальных установок населения в целом. Властные решения могут, конечно, инициировать их трансформацию. Однако истинно глубокие перемены связаны с общими социально экономическими процессами. Действительно, Петр I посредством комплекса нормативных и нормализующих суждений осуществил переворот цивилизационного уровня. Но повседневность основной массы населения он не затронул: люди продолжали вести традиционный образ жизни, руководствуясь патриархальными представлениями о нормах и аномалиях. Не слишком повлияли на систему нравственных ценностей народа реформаторские начинания Екатерины II и идеи просвещенного абсолютизма. Преобразования были приостановлены страхом перед революциями. Это усугубило разницу в ментальности и повседневной жизни большинства и меньшинства. В первой половине XIX в. главенствующую роль в формировании ментальных представлений о норме и аномалии стала играть дворянская культура с характерной для нее раздвоенностью, усугублявшейся практиками повседневной жизни русских дворян, занимавших промежуточное положение между городскими и сельскими жителями. Наиболее значимым временем изменения российской ментальности явились «великие реформы» 60–70-х гг. XIX в., когда перемены коснулись повседневности значительной массы населения России. Под влиянием экономических факторов стали формироваться, с одной стороны, буржуазная общественность, а с другой — промышленный пролетариат. На арену истории вышел новый слой людей, стереотипы поведения и мышления которых резко отличались от патриархальных русских традиций. Социально-экономические факторы оказали большее воздействие на общественную нравственность, нежели официальные идеологические суждения. И все же самые значимые перемены должны были произойти в XX в.
Россия стояла на пороге вступления в фазу индустриального развития, что не могло не отразиться на особенностях представлений российского социума о нормах и аномалиях. Правда, ментальные установки городского населения, и в первую очередь петербуржцев, формировались под влиянием, казалось бы, взаимоисключающих факторов: эстетики модерна, кризиса российского самодержавия, марксизма и нарождающейся «пролетарской культуры». Эти факторы во многом осложняли процесс переделки «человека русского» (патриархально-крестьянского) в «человека индустриального», но это вовсе не означало, что взгляды на природу патологичного и нормального не менялись. Огромную роль в процессе модификации ментальных представлений народа сыграла Первая мировая война. Можно даже предположить, что большевистские нормативные суждения первых лет революции лишь закрепили уже сформировавшиеся новые представления о том, «что такое хорошо, а что такое плохо».
Возврат к мирному образу жизни, совпавший с введением НЭПа, ознаменовал возрождение привычных бытовых практик, а с ними и возможное восстановление ранее существовавших норм. Однако новая государственность не считала возможным поддерживать этот процесс. С позиций властного дискурса НЭП представляет собой эпоху аномического состояния общества в целом. Не удивительно поэтому, что в 20-е гг. советские властные и идеологические структуры постоянно меняли суть своих суждений о норме и аномалии. При этом в документах реже формулировалась суть нормы и значительно чаще появлялись характеристики патологии. Но и они не отличались постоянством. В документах партийного и государственного происхождения начала 20-х гг. мелькал термин «социальные болезни». Под этим термином скрывались формы поведения, всегда негативно характеризуемые с позиций общечеловеческих ценностей, то есть традиционные отклонения. Советская специфика выражалась в особой системе отношения властей к алкоголикам, преступникам, проституткам, самоубийцам. Правовой вакуум заполнялся социальной филантропией, нередко носившей демагогический характер. Относительно нормальный ритм повседневной жизни, во всяком случае отсутствие элементов распределительного снабжения населения, заставляло властные и идеологические структуры использовать в основном нормализующие суждения как метод формирования нового сознания. Привычные аномалии дополнялись новыми. В конце 1924 — начале 1925 гг. в момент стабилизации НЭПа патологией считались бытовые практики новой нэпманской буржуазии, «онэпивание». XIV съезд ВКП(б) назвал отрицательным явлением «мещанский индивидуализм». Однако основная масса горожан, даже жители такого крупного промышленного и культурного центра, как Ленинград, пока еще во многом придерживались буржуазных представлений о нормальном и ненормальном в повседневной жизни, что обеспечивалось существованием особой «нэповской субкультуры» со свойственными ей элементами политического и экономического плюрализма. Без преувеличения можно сказать, что представления о нормах и патологиях повседневности у жителей бывшей столицы Российской империи в 20-е гг. во многом были схожи с общеевропейскими. Резкость нормализующих суждений не смогла нивелировать пестроту дискурсов и практик, характерных для эпохи НЭПа и общецивилизационный дух целого ряда первых нормативных актов советской власти. «Нормальное время» — а именно так возможно охарактеризовать 20-е гг. с общечеловеческих позиций — рождало и «нормальные» нормы и патологии.
«Великий перелом» ознаменовался переходом к аномальным практикам повседневности. Такой точки зрения придерживается и известная американская исследовательница Ш. Фитцпатрик, автор только что вышедшей книги «Повседневный сталинизм: ординарная жизнь в экстраординарное время» (калька с английского здесь выглядит оправданной и исторически верной)[678]. Властные структуры всячески старались «вывести» российское общество из аномического состояния. Первоначально это нашло выражение в появлении целого ряда нормативных актов, четко маркировавших ряд явлений как девиантные. В начале 30-х гг. возникло понятие «социальные аномалии», а главное, «соцаномалики» — их непосредственные носители. Столь ярко выраженный политизированный подход определил и систему отношений к традиционным отклонениям — социальная филантропия была заменена социальным террором. Это имело непредсказуемые последствия — потребление государственно производимых спиртных напитков стало считаться общественно поощряемой бытовой практикой; особый «социальный» оттенок приобрел эффект виктимности; проституирование, превратившись в подсобное занятие, проникло в стабильные социальные слои; широкое распространение получили альтруистические самоубийства. Можно сказать, что аномия общества превратилась в аномию отдельных личностей и социальных групп. Специфика традиционных норм в советских условиях породила и особое, снисходительное отношение к ним в среде городского населения. На рубеже 20-х — 30-х гг. властные и идеологические структуры сформулировали и ряд нормализующих суждений. В постановлении ЦК и ЦКК ВКП(б) от 9 сентября 1929 г. к разряду социальных патологий были отнесены элементы «…рваческого отношения к производству, национализма, религиозности… нетоварищеского отношения к девушкам». Обычное и традиционное поведение стало значительно активнее, чем в 20-е гг., интерпретироваться как аномалия.
Однако значительно большее влияние на ментальные установки горожан оказала особая повседневность 30-х гг., прямое и косвенное нормирование которой усугубило процесс инверсии нормы и патологии. Насильственно внедренные нормы, будь то закон о запрете абортов или система ранжированного распределения, порождали аномалии, которые, в свою очередь, превращались в неофициальные, вполне реально существующие традиционные бытовые практики, не считавшиеся на ментальном уровне отклонением. Сочетание властной инициативы, специфики повседневной жизни с характерными для нее глубинными процессами и общецивилизационных тенденций формирования «индустриального человека» обусловили своеобразие представлений советского общества о норме и патологии. Перерождение этих понятий отчетливо проявилась в механизмах адаптации и стратегиях выживания россиянина в новых социальных условиях. При внешней социальной открытости советские люди оказались более, чем западные, лояльными к двоемыслию, более склонными к традиционным, почти патриархальным семейным отношениям, более открытыми к дружбе и взаимопомощи, более способными к выживанию в экстраординарных бытовых условиях. Уход в частную жизнь и приоритетность неформальных контактов для решения многих жизненных ситуаций обеспечивали, с одной стороны, сохранение духовного потенциала российской и, в частности, петербургской ментальности; а с другой, как ни парадоксально, — жизнеспособность сталинского общества, в отличие от гитлеровского режима. Ярким примером данного парадокса может служить феномен поведения населения Петербурга в годы войны и блокады.
Указатель имен и географических названий
Аксакова-Сиверс Т. А.
Аксельрод Б. П.
[651] Виноградская П. Крылатый Эрос тов. Коллонтай // Коммунистическая мораль и семейные отношения. Л., 1926. С. 113–114.
[652] См.: Аборты в СССР. М., 1927. Вып. 2.
[653] Там же. С. 40, 45, 66.
[654] Статистическое обозрение. 1928. № 12. С. 113.
[655] Кетлинская В., Слепков Вл. Жизнь без контроля… С. 83.
[656] Струмилин С. Г. К проблеме рождаемости в рабочей семье // Проблемы экономики труда: Избранные соч. В 5 т. Т. III. М., 1964. С. 137.
[657] Цит. по: Goldman W. Women, the State and Revolution. Cambridge University Press, 1993. P. 264.
[658] ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2. Д. 52. Л. 36.
[659] Струмилин С. Г. К проблеме рождаемости в рабочей семье… С. 138.
[660] ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2. Д. 52. Л. 37.
[661] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 658.
[662] Сталин И. В. Соч. Т. 13. М., 1951. С. 336.
[663] Струмилин С. Г. К проблеме рождаемости в рабочей семье… С. 135.
[664] Шитц И. И. Дневник великого перелома. Париж, 1991. С. 185.
[665] ЦГА СПб. Ф. 7884. Оп. 2. Д. 52. Л. 27, 28.
[666] Там же. Л. 11.
[667] ЦГА СПб. Ф. 9156. Оп. 4. Д. 695. Л. 57.
[668] ЦГА ИПД. Ф. 24. Оп. 2-в. Д. 2332. Л. 47.
[669] ЦГА СПБ. Ф. 7179. Оп. 53. Д. 41. Л. 17.
[670] Там же. Л. 25.
[671] ЦГА СПБ. Ф. 7179. Оп. 53. Д. 40. Л. 110.
[672] ЦГА СПб. Ф. 9156. Оп. 4. Д. 693. Л. 1.
[673] ЦГА НТД. Ф. 193. Оп. 1–1. Д. 399. Л. 6.
[674] Там же. Л. 15.
[675] Подробнее см. главу 1, § 2 «Преступность».
[676] ЦГА СПб. Ф. 9156. Оп. 4. Д. 695. Л. 50, 51.
[677] ЦГА НТД. Ф. 193. Оп. 1–1. Д. 399. Л. 13
[678] Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism: ordinary life in exstaordinary time. New York: Oxford, 1999. P. 3–4.