Это удача! Не пришлось выдумывать причины движения вперёд, а не обратно на перевал типа «лютики хотим собрать, да птичек послушать».
Начался затяжной подъём среди деревьев, которые постепенно становились всё выше и выше. Горы сплошь укрыты тёмно-зелёным пологом, преимущественно хвойным. Горы спрятались за лесом, снежные вершины можно было разглядеть только на поворотах, когда появлялся хороший обзор.
Дорога быстро сузилась, чуть ли не до тропы. Было видно, что во многих местах её расчищали бензопилой. Если бы за рулём сидела Екатерина, то уже все нервы вымотала бы стонами. А так я просто тихо матерюсь.
Бернадино спокоен, как удав, он не любит тратить попусту позитивную энергию. Сейчас пацан сидит в прицепе, извелся уже в кабине… Его задача — наблюдать за окрестностями с биноклем и ППС под боком. Ружьё осталось в резиденции, теперь оно висит на стене, как средство обороны крепости. Места здесь пока что более-менее посещаемые, серьёзных инцидентов я не жду. Хотя…
Лесная дорожка миновала однообразную пойму, то и дело пересекая крупногалечные русла блуждающих рукавов Арканзаса. Начали попадаться мохнатые с синевой пихты. Ух! Все гуще и гуще. Где-то там, впереди, начинались альпийские ландшафты мира ледников, озёр и белых вершин. Селезнёва то и дело сверялась с ориентирами на схеме и вполне удачно корректировала движение. Уже опытный штурман!
Наконец-то «Нива» вышла на длинную прямую просеку. Наслаждение! Эти повороты уже всю душу вымотали. В конце просеки виднелась большая поляна и какие-то развалины.
— Останавливаемся… Дино! — махнул я рукой сынуле. Парень, с готовностью ухватил автомат, легко перепрыгнул через борт, молча улыбнулся и сразу же скрылся за стеной деревьев.
— Ну что, давай и мы посмотрим, — предложил я.
Почти полностью сгоревшее подворье прямоугольной формы некогда было окружено примерно полутораметровой высоты изгородью из горизонтально уложенных хлыстов. Приличный её фрагмент уцелел.
Тоска и жуть.
Обзора никакого. Ручья рядом не видно и не слышно. Похоже, что и человек, построивший здесь своё хозяйство, вскоре понял, что замахнулся не по силам — все опасности предгорного леса рядом, а Додж-Сити слишком далеко. Вот и не выдержал, потому и восстанавливать не стал. А потом кто-то всё спалил. Во всяком случае, что-то нехорошее здесь точно произошло.
Строений было три. Что-то типа большого амбара и пара примитивных, почти одинаковых в своей убогой простоте домика. В дальнем конце подворья — обвалившаяся крыша погреба.
И ни одной живой души вокруг.
Какое-то нехорошее место.
— Падре, здесь вообще можно было жить? — тихо спросил Дино, настороженно оглядываясь по сторонам с «судаевым» в руках.
— Можно, но недолго, — мрачновато ответил я.
Вокруг так тихо, что слышны были только щелчки остывающего под капотом двигателя. Даже птички не щебечут.
— Мальчики, давайте уедем отсюда! — с нескрываемой тревогой в голове предложила Селезнёва, решившая не покидать салон.
— Да мы быстро! — пообещал я. — Просто посмотрим.
— Чего тут смотреть! Спросите в Додж-Сити, люди всё расскажут!
— Ещё чего! — фыркнул я. — Чтобы засветить маршрут секретной поездки русских на явочную квартиру? Не, тут интерес проявлять не стоит.
— Ну, Макс!
— Да сейчас!
— Падре! — неожиданно прокричал Бернадино на всю поляну. — Здесь гильзы! Много гильз!
С хрустом ломающихся под ногами головешек я подошёл к нему. Действительно, стреляные гильзы… И действительно, их очень много!
— И здесь! А вот ещё!
Разнообразие гильз разных типов, разбросанных по всей площади то ли фермы, то ли какой-то базы, впечатляло. Бернадино сразу опознал «люгеровские», что используются в его пистолете, были и гильзы, весьма похожие на «токаревские».
Попадаются некогда ярко-красные цилиндрики гладкоствольного 12-го калибра. Встречаются винтовочные гильзы под натовский калибр 308 Win., лежат группами по две — неторопливо, вдумчиво работал хороший стрелок.
А вот и убойные.45 ACP! Последних было настолько много, что становилось ясно: на сцене закрытого театра военных действий уверенно исполнял свою сольную партию «Томми-ган» — знаменитый американский пистолет-пулемёт, который вполне заслуженно называют «Чикагской пишущей машинкой» из-за некогда большой популярности у преступных группировок этого города.
Ничего себе, побоище!