Повелитель отбрасывает мечи, резко заканчивая движение. Сиреневые длинные тени уже ложатся на землю — наступило время вечерней трапезы.
Из внутреннего двора до покоев повелителя можно пройти разными путями — по главным залам, сквозь широкие резные арки или запутанными, словно лабиринт, переходами. Сейчас они пустынны, всех, кого только можно хоть в чем-то заподозрить, забрали стражники, остальные же слуги попрятались в страхе.
Длинная галерея, перечерченная вечерними резкими тенями от колонн, встречает повелителя небывалой тишиной и спокойствием, запахом нагретой пыли и листвы. Дворец, полный слуг, рабов, советников, писцов и стражников, обычно затихал лишь глубокой ночью, и сейчас властитель не мог припомнить, видел ли он хоть раз его настолько пустым и безмолвным.
Заходящее красное солнце свободно заглядывает в промежутки между белыми тонкими колоннами, слепит глаза, и царь не может разглядеть ту, кто идет с ним рядом, но узнает ее по одному лишь звуку шагов. Поэтому-то и останавливается в недоумении, когда они вдруг затихают.
— Фатих.
И вздрагивает, ведь никогда не называла его чужеземка так, кроме как в моменты страсти.
— Фатих, я… — невольница замолкает и тянет повелителя к стене.
Тень ложится на лицо властителя, и он может видеть горящие синие глаза и решительно сдвинутые тонкие брови. Виалль утыкается спиной в одну из колонн, упирается руками в нишу позади себя, подтягивается, усаживаясь на высокий выступ, обхватывает царя ногами за талию, прижимается крепко, цепляется за ворот дорогого платья.
И чувствует властитель потаенную дрожь хрупких пальцев, ощущает на шее горячее и тяжелое дыхание. Понимает вдруг, что испытала Виалль, когда поняла, что правителя пытались убить — так же больно было ей, так же горько и страшно потерять, как и царю, когда думал о предстоящем расставании. И целует сосредоточенное лицо, теплые губы, крохотную складку меж бровей…
Раствориться в друг друге, слиться настолько, чтобы уже не смогли их разделить, забыть о том, как мало дней осталось. Невольница отвечает лихорадочно, почти с яростью, с отчаянием, и чувства эти словно пропитывают весь воздух — в каждом вдохе и выдохе они. Боль и головокружение от поцелуев, и нет сил отстраниться, оторваться хоть на минуту. Проворные тонкие пальцы спускаются ниже, дергают пояс, пытаясь добраться до кожи — ощутить, погладить, вонзиться.
Повелитель перехватывает хрупкие на вид запястья, сжимает, отводя в стороны:
— Что же ты делаешь со мной, глупая девчонка?
Налоница только теснее прижимается, крепче охватывая ногами, синие глаза горят, как в лихорадке:
— Люблю… — легко освобождает руки из захвата и вновь обнимает, утыкается носом в шею, и тихие слова едва различимы, — пока могу…
И воздух словно раскалывается с едва слышным звоном, и напряжение, державшее обоих, рассыпается на осколки, рвется натянутой струной. Повелитель медленно выдыхает и обнимает Виалль в ответ, и нет больше неистовства, нет больше нетерпения. От нежности острой что-то болезненно щемит в груди, и царь шепчет в светлые пряди:
— Люблю.
Сжимает узкую ладонь в своей, отстраняется, давая северянке ступить на пол, и ведет за собой, продолжая прерванный путь. Тонкие пальцы больше не дрожат.
Глава 38
Смерть на пиру
Рассвет расправил алое крыло
Над облаками дымчатых топазов,
Над грудами сверкающих алмазов,
И кажется, что небо расплело,
Разорвало все ожерелья сразу.
Свет озарил морщины дальних гор,
И солнце улыбнулось мне с балкона,
Гоня мой сон и ослепляя сонмом
Лучей, прошивших нитями простор.
О, если бы могло ты разбудить
Любимую мою…