Истории мертвого дома: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Настя сунула тетрадку в коробку и задумчиво произнесла:

— Интересно, кто такая была эта Прасковья Ильинична, почему дядю на ней так зациклило? Пуговица еще какая-то…

— Ведьма, сто процентов! — уверенно сказал я.

Послышались тяжелые шаги бабушки на чердачной лестнице:

— Опять эту чушь читаете! А ну, вниз быстро! Настасья, я тебя полотенцем выпорю, будешь забивать голову пацану!

Мы переглянулись с Настей, рассмеялись и отправились за бабушкой.

Лягушка

Погода в июле стояла отвратительная — зарядили дожди. Бабушка уехала на несколько дней в город, оставив меня на попечение сестры. Настя не слишком-то старалась выполнять свои обязанности, потому что незадолго до этого познакомилась на речке с парнем, приехавшим в студенческие каникулы к бабке с дедом на дачу, и пропадала с ним невесть где целыми днями. Я же изнывал от скуки, вечное сидение в телефоне смертельно надоело. Я пытался слушать бабушкино радио, покопался в дядиных книгах, но все они были по каким-то техническим специальностям. Ненадолго развлекся, разбирая старые фотографии и журналы, но и это мне быстро прискучило. Читать дядюшкин дневник без Насти я не хотел, но она, увлеченная новым знакомством, не так-то часто появлялась дома. Сестра наскоро сварила пшенную кашу, пожарила картошки, сказала, чтоб я все это съел, чмокнула меня в макушку, надела галоши и убежала к этому своему студенту. Если честно, я довольно сильно на нее обиделся и решил продолжить чтение жутких рассказов без нее.

В этот день над деревней повисли чернильные плотные тучи, лило как из ведра. На чердаке было темно, и не пришлось подсвечивать себе телефоном. Очередной дядин рассказ назывался «Лягушка».

Лягушка

Этот дом в дачном поселке я нашел в начале ноября. К крыше старой, еще дореволюционной постройки склонялись ветки яблонь, открытая веранда была усыпана мертвыми листьями. Мне повезло — когда я по привычке пошарил над дверным косяком, в руку скользнул холодный ключ. Обрадовался, что не придется отжимать дверь или выставлять стекло, я старался наносить домам наименьший урон. Я был благодарен им, моим хозяевам, помимо своей воли проявлявшим гостеприимство.

Я — бродяга. Именно тот человек, мимо которого вы проходите, брезгливо отводя глаза. Я не пьяница, не опустившийся маргинал, но у меня нет дома, и на холодное время года я стараюсь найти подходящее пристанище.

Но я не всегда был бомжом. Несколько лет назад я работал хирургом в областной больнице и имел все атрибуты того, что называют успешной жизнью — квартиру в не самом плохом районе города, машину, красивую, влюбленную в меня жену, друзей и даже собаку с золотой шелковой шерстью. Мы хотели и планировали ребенка, хотя радость, которую я испытал, когда моя Маша сообщила о беременности, была несколько сдержанной. Жена ела мел и даже принесла откуда-то кусок автомобильной покрышки и жадно его нюхала, что приводило меня в некоторое умиление. Однажды она пришла с очередного УЗИ с опрокинутым бледным лицом и сказала, что у плода обнаружили серьезную сердечную патологию. Когда я узнал диагноз, в животе провернулось что-то ледяное и тяжелое — это был приговор. С таким сердцем наш ребенок прожил бы не больше пары лет. Но Маша была твердо намерена родить, а когда я осторожно попробовал уговорить ее на аборт, наткнулся на ледяной и неожиданно жесткий отпор. Следующие три года — а Вика протянула на целый год дольше, чем обещали врачи — превратились в сущий ад. Мы метались от одного светила к другому, посылали запросы в медицинские центры Израиля и Японии, я жадно искал статьи от ведущих кардиологов, надеясь на подвижки в этой области науки. Маша с дочерью не вылезали из клиник, Вика видела больничную палату гораздо чаще, чем собственный дом. Несмотря на это, жена обустроила детскую — купила кроватку, повесила ловец снов, а в ванной поселились резиновые уточки. Я же видел, как синева вокруг губ и носа Вики приобретает сизый, безнадежный оттенок, и пытался поговорить с женой и подготовить ее к неизбежному. Вика умерла в больнице, в реанимации, в один из дней яркого бабьего лета. Нас пустили, мы пожали мягкие маленькие пальчики и увидели ее последний вдох.

Мне стыдно об этом говорить, но первое чувство, которое я испытал, было облегчение. Я боялся страданий дочери, боялся этого выражения глухого отчаяния на лице жены. И мне казалось, что после первой страшной боли должен наконец прийти покой. Маша поначалу много плакала, ходила на кладбище, ночевала в детской на матрасе, перебирала немногие Викины фотографии и крошечные платьица, которые та никогда не надевала. Жена заказала большой портрет дочери: елка, новогоднее кружевное платье, улыбающаяся девочка с разными глазами — один голубой, другой карий, каштановые кудри с рыжинкой. Она была очень похожа Машу, похожа особенно этим ярким осенним оттенком волос.

Я утешал, плакал вместе с ней, сочувственно молчал, уговаривал, нес какую-то успокоительную чепуху… В конце концов, предложил обратиться к психологу. Маша сходила на несколько сессий и будто встрепенулась, ожила. Я обрадовался, казалось, медленно, но верно все входило в свою колею. Однажды я вернулся с работы, и Маша встретила меня, как обычно, веселым щебетом. Что-то жарилось на кухне, издавая уютный запах выпечки, и я мысленно поздравил себя с окончанием всех бед. Жена чмокнула меня в щеку и сказала, чтобы я торопился ужинать — нам нужно искупать дочь. Улыбка замерзла на моем лице, и я глупо переспросил: «Что?». Маша открыла дверь в ванную и показала ванну, наполненную высокой пышной пеной, на полу выстроились в ряд несколько резиновых уточек. Я вопросительно посмотрел на жену, и ее лицо на мгновение сникло. «Ты же можешь сделать вид? — сказала она. — Я прошу». И следующие полчаса мы делали вид, что купаем ребенка, сентиментально сюсюкая и водя руками в теплой воде. С тех это стало обыденностью — Маша покупала детские творожки и йогурты, жарила оладушки в виде котят, приносила домой игрушки и детские книги. Мы сидели около Викиной кроватки с включенным ночником, и я читал вслух сказки, пока жена ласково гладила одеяльце. Маша не превратилась в хрестоматийную сумасшедшую, она не оживила дочь в виде галлюцинаций, но любая моя попытка прекратить это безумие натыкалась на скорбное выражение лица и молящий шепот: «Ну, пожалуйста, давай до конца месяца. А потом все, я обещаю!» Но конец месяца превращался в конец следующего месяца, и следующего, и следующего…

Я боялся идти домой, вид разбросанных по полу игрушек, детских раскрасок и сладких сосулек на палочке вводил меня в густую, концентрированную тоску. Сломался я одним вечером — придя с работы, увидел, как Маша раскладывает на полу детское бархатное платье с кружевом по низу юбки, и вдруг понял, что это платье большего размера, чем все те, что жена приносила раньше. «Она купила размер побольше, потому что ребенок растет», — прошила меня быстрая мысль. И почему-то этот факт, как будто всего остального было мало, вдруг стал последней каплей. Я снова накинул ветровку и вышел из дома. Я шел, шел и шел, пока не осознал, что на улицу уже спустились густые сумерки. Телефон постоянно гудел в кармане, и я выкинул его в ближайшую мусорку. Огляделся — вокруг были девятиэтажки, и в домофон одной из них звонила девушка. Я успел подхватить закрывающуюся дверь до того, как она захлопнулась, и вошел в подъезд. Заночевал я на площадке между этажами, натянув куртку на лицо. Мне было холодно, жестко и неудобно, в одной из квартир громко работал телевизор, но впервые за долгое время я вдруг ощутил странный покой — меня будто накачали сильным обезболивающим и обложили ватой.

Домой я так и не вернулся и до сих пор не знаю, что стало с Машей. Я научился ночевать в электричках, отжимая автоматические двери, добывать еду в мусорках, доедать за посетителями забегаловок, познал поистине христианское смирение, обедая в специальных точках для неимущих, где еду накладывали из большого бака в пластиковые баночки. Зима — тяжелое время для бродяг, пару месяцев я даже провел в социальном центре для бездомных, где кровати стояли в несколько ярусов, как тюремные нары. Я был благодарен всем — и сердобольной старушке, остановившейся, чтобы сунуть бумажку в мою снулую руку, и крикливой тетке из ларька с шаурмой, которая все-таки вынесла мне два беляша после порции обильных ругательств, и молодому парню, отдавшему старые кроссовки, которые он нес на помойку. Я не обижался на брань, не осуждал брезгливость на лицах прохожих, я был рад только одному — тому, что моя боль замерла, замерзла.

На найденной мной даче я обнаружил русскую печку и небольшой запас дров, которые старался расходовать экономно. В ящиках на кухне отыскал несколько упаковок макарон и банку варенья — этого мне хватит надолго. Я берег обживаемые мной дома, тщательно следил, чтобы не случилось пожара, и соблюдал чистоту. У меня вошло в привычку мыть посуду сразу после еды, раскладывать вещи по местам и оставлять минимальные следы своего пребывания. И даже дачный ключ я вернул на свое место около притолоки. Я всегда был готов собраться за пять минут, накинув свою большую, не по размеру, куртку, в карманах которой я хранил небольшой перочинный ножик, налобный фонарик, бритву и зажигалку.

На этой даче было много фотографий, развешенных по стенам. На всех одни и те же люди — светловолосая миловидная молодая женщина, высокий парень с квадратной челюстью и девочка лет пяти с длинными льняными кудрями. Фото девочки было особенного много, и, рассматривая одну из них, я не сразу понял, что черная полоса, перечеркивающая ее плечо — это вовсе не ремень сумки. Мне стало грустно. Когда-то они, очевидно, были счастливы, обитатели этого дома, так беззаботно и легко улыбавшиеся с фотографий.

Однажды зимой я попал в больницу, едва не лишившись пальцев. Со мной в палате лежал молодой парень, беспрерывно смотревший ролики в сети. Он не надевал наушников, и я невольно вместе с ним прослушал историю о фрогерах. Фрогеры — это люди, тайно живущие в домах вместе с хозяевами. Тайком они подъедают чужую еду из холодильника, спят на чердаках и подсобках, выходя тогда, когда владельцы дома спят или отсутствуют. Одна японская бродяжка жила на полке шкафа и была поймана только после того, как хозяин установил камеры в доме. И хотя я выбирал необитаемые дома, эти люди были близки мне по духу. В ролике не объяснялось происхождение слова фрогер, но я предпочел думать, что это от английского «frog», лягушка. Я был совсем как лягушка — холодным, безучастным, я старался слиться с температурой окружающей среды, прыгая от дома к дому. Я старался не чувствовать и не вспоминать.

Однажды утром я проснулся от голосов, раздававшихся где-то совсем близко. Я вскочил и бросился к окну: во дворе стояла машина, и стройный высокий мужчина в короткой дубленке открывал багажник. Ноябрь выдался теплый и почти бесснежный, потому не было видно моих следов, ведущих от дома к кабинке туалета и бане. Я заметался, суетливо оделся, быстро накинул покрывало на кровать, бросился на кухню, схватил кастрюлю с вареными макаронами и взлетел по крутой лестнице на чердак. Сделал я это совершенно вовремя — открылась дверь, и гостиная наполнилась стуком, суетой и звонкими голосами мужчины и женщины. Я сидел, прижав к себе кастрюлю, и тяжело дышал. Мне казалось, что они уже обнаружили мое присутствие, и высокий мужчина прямо сейчас поднимается на чердак. Но дверь на чердак была недвижима, и я, наконец, поставил кастрюлю на пол и осторожно выглянул в полукруглое оконце — те самые люди с фотографий таскали коробки и пакеты в дом.

Я осмотрелся — чердак представлял собой огромное, почти пустое помещение с сантиметром пыли на полу. В углу лежали две высокие стопки старых журналов и стояла пара больших мешков, я развязал их и увидел старую одежду. На эти мешки я и взгромоздился в ожидании.

Я прислушался к происходящему внизу, и из разговоров хозяев дома узнал их имена — Олег и Ирина. Семейная пара наполнила дом суетой — они раскладывали вещи, переговариваясь через комнаты, а потом зачем-то долго колотили молотком. Я надеялся, что они приехали ненадолго, но, когда сгустились сумерки, по всему дому запахло печеным тестом, и стало понятно, что мне придется искать новое прибежище. Я решил уйти рано утром, до рассвета, во время самого крепкого сна.

У меня были старые механические наручные часы, и, когда они показали четыре часа утра, я осторожно открыл дверь чердака. Стояла кромешная, оглушающая тишина, почти вслепую я спустился с лестницы и прокрался в прихожую. Нащупал засов, отодвинул и толкнул дверь. Ничего, створка не поддалась. Они закрыли еще какой-то замок? С колотящимся сердцем я достал налобный фонарик, осветил дверь. И еле удержал крепкое словцо — дверь заколотили по периметру большими гвоздями, чьи шляпки были загнуты и вбиты в древесину. Вот, значит, почему раздавался такой громкий назойливый стук молотка! Несколько панических мыслей быстро сменила одну другую. Они чокнутые? Они узнали, что я здесь, и решили меня замуровать? Но тут же я услышал носовой свист мужчины из спальни — хозяева точно были дома, да и дверь была заколочена изнутри. На окна установлены железные решетки — здесь путей отхода тоже не было. Я потоптался на пороге, раздумывая, что делать, и тут мой взгляд упал на некий продолговатый деревянный предмет, прислоненный к стене сбоку. Темные ветхие доски складывались в неравномерной формы ящик, сужающийся к низу. Во рту у меня мгновенно пересохло — это была крышка гроба. Причем, очевидно, выкопанная из земли — доски явно старались очистить, но песок и глина местами въелись в старую древесину.

Они сумасшедшие. Они наверняка сумасшедшие.

Я тихо прошел на кухню, осмотрелся, поводя фонариком. В углу белел большой пластиковый ящик, и я не сразу понял, что это биотуалет. Около холодильника сгрудились баклажки с водой, также был полон и большой бак, и я усмехнулся мимолетной мысли о зомбиапокалипсисе.

На большом блюде лежали корки от пиццы, рядом стояла бутылка колы. Я взял пару корок, положил в карман. Надеюсь, хозяева не вспомнят завтра, сколько их было. Открыл холодильник, забрал сосиску из пакета, много брать нельзя — будет заметно. С полки под умывальником достал две пластиковые бутылки, одну погрузил в бак с питьевой водой, наполнил. Свою добычу я отнес на чердак, разложил около мешков. Помочился в пустую бутылку, вылил в чердачное окно, в котором открывалась одна крохотная секция. Осмотрел окно — безнадежно, если его выбить, я все равно не пролезу. Попил воды и устроился поудобнее на мешках — пока мне ничего не оставалось, как наблюдать.

От присутствия хозяев была и польза — они в полную силу натопили печку, что я делать боялся, и на чердаке стало тепло. Утром я скинул куртку и ботинки, оставшись в толстых вязаных носках. Я вскоре обнаружил, что пол моего чердака имеет отверстие от выпавшего сучка, в которое была хорошо видна часть гостиной. Я лег и принялся наблюдать за странными хозяевами дачи.

Из дома они, разумеется, не выходили. Утром я уловил запахи жарящейся яичницы и еще чего-то аппетитного, сглотнул слюну. Позавтракав, они расположились на диванчике в гостиной напротив старого кинескопного телевизора, который так же привезли с собой. Я мог видеть передвижной декоративный камин, выпуклый зад телика и самих хозяев дома, перебирающих vhs кассеты. Ирина развернула небольшой лист бумаги, пробежалась глазами, сказала:

— Первая кассета вон та, с мышкой на футляре.