Анархизм и анархические традиции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Американские традиции, возникшие из религиозного бунта, в узких рамках маленьких самодовлеющих поселений и тяжелой пионерской жизни, развивались в продолжение колонизационного периода, на протяжении ста семидесяти лет, от основания Джемстоуна до Революции, Это была великая эпоха выработки конституции, время хартий, более или менее гарантировавших свободу. Смысл этих документов хорошо выразил Вилльям Пенн, говоря о хартии для Пенсильвании: „Я хочу отнять и у себя, и у моих преемников возможность делать зло“.

Революция была всеобщим и внезапным осознанием этих традиций, их провозглашением во всеуслышание, ударом, нанесенным непокорной волей — враждебной силе тираниям, которая никогда уже не в состоянии была оправиться от этого удара. Но с тех пор и до сего времени тирания не переставала изменять и переделывать орудия правительственной власти, те самые, которые Революция хотела преобразить и удержать для защиты свободы.

Для среднего американца наших дней Революция означает ряд сражений, в которых армии патриотов сражались с армиями Англии. Миллионы школьников в наших народных школах обучаются умению рисовать карты осады Бостона и Йорктоуна, понимать общий план разных кампаний, называть цифры сдавшихся военнопленных. От них требуют, чтобы они называли числа, когда Вашингтон перешел Делавар по льду, чтобы они „помнили о Паоли“, повторяли „вдову Молли Старк“, называли бы генерала Вэйни „безумным Антони Вэйни“ и презирали бы Бенедикта Арнольда. Школьники знают, что Декларация Независимости была подписана 4 июля 1776 года, а Парижский договор — в 1783. Они думают, что изучили Революцию — да будет благословен Джордж Вашингтон! Они не задумываются о том, почему говорят „революция“, а не „война с англичанами“. Так ее называют, вот и все. А почитание имен у детей и у взрослых так владеет ими, что выражение „Американская Революция“ стало священным, хотя для них оно означает всего только победу силы, тогда как слово “Революция“, выражающее более широкие возможности, стало ненавистным и пугающим призраком. И в том, и в другом случае это слово содержит для них только представление о вооруженной силе. Давно уже случилось то, что Джефферсон предвидел, когда писал:

„Дух времени может измениться и изменится. Наши правители станут развращенными, а народ беспечным. Любой фанатик может стать угнетателем, а лучшие люди — его жертвами. Надо как можно чаще повторять, что закрепление каждого существенного права на законном основании должно совершаться в такое время, когда наши правители еще честны, а мы сами — едины. После окончания этой войны мы начнем скатываться вниз. Тогда уже не будет более необходимости ежеминутно прибегать за помощью к народу. Поэтому он будет забыт, а его правами будут пренебрегать. Народ будет целиком поглощен добыванием денег и навсегда: перестанет думать о том, чтобы объединиться и внушить уважение к своим правам. Таким образом, цепи, оставшиеся не разорванными при окончании этой войны, будут становиться все тяжелее и тяжелее, пока наши права не оживут или не умрут в судорогах.“

Людям того времени, выражавшим дух того времени, сражения их казались малой долей Революции, мимолетными случайностями, с которыми они имели дело, как с частью игры, в которую они играли. Но цель, которую они имели в виду до, во время и после войны, была настоящая Революция — изменение политических учреждений, которое должно было превратить правительство из высшей власти, стоящей над народом с бичом в руках, в услужливого агента, ответственного, бережливого и заслуживающего доверия (однако, не настолько, чтобы не нужно было постоянно следить за ним), для выполнения задач, представляющих общий интерес, и для того, чтобы определять те границы, перейдя которые свобода одного человека нарушает свободу другого человека.

Таким образом, исходной точкой их поисков правительства с наименьшей возможной властью была та же социологическая почва, на которой современный анархист строит свою безвластническую теорию, а именно: принцип, что политическим идеалом является равная свобода. Различие заключается, с одной стороны, во взгляде, что наибольшее приближение к равной для всех свободе может быть достигнуто решением большинства во всех вопросах, предполагающих единство действия (а такое правление большинства они считали возможным осуществить путем введения некоторых простых правил о выборах), а с другой стороны, в той мысли, что правление большинства и невозможно, и нежелательно; что всякое правительство, каковы бы ни были его формы, будет в руках незначительного меньшинства, как это убедительно доказало развитие штатных и федерального правительств Соед. Штатов; — что кандидаты, выставляющие свои программы перед выборами, не станут выполнять их, ставши у власти, а будут действовать по своему усмотрению; — и что если бы даже воля большинства могла быть навязана, то и тогда она была бы гибельна для свободы, которая лучше всего может быть достигнута путем предоставления добровольным союзам заведовать общественными делами, в которых они заинтересованы, не прибегая к принуждению против тех, кто в них не заинтересован или в чем-либо не согласен.

Среди основных черт сходства Революционных Республиканцев с Анархистами надо указать правило, что малое должно предшествовать великому, — что местное должно быть основой общего, — что федерация может быть свободна только в том случае, если свободны входящие в нее коммуны, — что дух этих коммун проникает в советы федерации, и местная тирания может, таким образом, стать орудием всеобщего порабощения. Убежденные в том, что главная задача состоит в удалении из муниципалитетов тиранических учреждений, наиболее ревностные защитники независимости, вместо того, чтобы сделать центром своей деятельности генеральный конгресс, посвятили свои силы местным учреждениям. Они старались вытравить в умах своих соседей и друзей-колонистов идеи наследственной собственности, государственной церкви, классового деления народа и африканского рабовладения. Хотя они во многом и потерпели неудачу, все-же именно им мы обязаны теми свободами, которые сохранились, а не центральному правительству. Они пытались развить дух местной инициативы и независимого действия. Автор Декларации Независимости, отклонивший в 1776 г. переизбрание его в конгресс, для того, чтобы вернуться в Виргинию и там работать в местном городском совете над организацией народного просвещения, которое он справедливо считал „общим делом“, заявил, что настаивает на устройстве народных школ не для того, чтобы изъять их из рук частной инициативы, которая гораздо лучше справляется с теми делами, которые ей под силу“. Стремясь разъяснить те ограничения, которым конституция подвергает права центрального правительства, он сказал: „Ограничьте задачи центрального правительства иностранными делами и отделите наши дела от дел всех других наций, за исключением торговли, в области которой купцы будут управляться тем лучше, чем большей свободой самоуправления они будут пользоваться. Центральное правительство может быть сведено к очень простой организации, стоящей недорого, так как немногие простые дела будут выполняться немногими служащими“.

Итак, в то время американская традиция считала, что частная инициатива лучше всего справляется со всеми задачами, которые ей по силам. Анархизм же считает, что частная инициатива, как личная, так и групповая, может справиться с любыми общественными задачами. Он указывает особенно два примера, просвещение и торговлю, заведование которыми взяли на себя штатные и федеральное правительства Соед. Штатов. В этих двух областях правительства сделали больше для уничтожения американской свободы и равенства, для извращения и искажения американской традиции, для превращения правительственной власти в мощные орудия угнетения, чем в каких бы то ни было других областях, за исключением промышленности с ее непредвиденно-быстрым разлитием.

Намерением революции было создать систему всеобщего образования, одним из важнейших отделов которого было бы преподавание истории, — не для того, чтобы обременять память нашей молодежи датами сражений и именами полководцев, а для того, чтобы каждый американец знал, до какого состояния был доведен народ действием некоторых учреждений, какими путями удалось добыть свободу, и как эти свободы опять и опять были отнимаемы путем применения государственной власти, подлогов и привилегий. Не для того, чтобы воспитывать беспечность, самохвальство, самодовольство, пассивность по отношению к „своему“ правительству, а для того, чтобы внушить бдительное недоверие, постоянный надзор за правителями, решимость помешать всяким попыткам их покуситься на личную свободу граждан — таково было основное намерение революционеров в их стараниях организовать народное просвещение.

„Доверие — заявили революционеры, принявшие Кентуккские Резолюции, — всегда было отцом деспотизма. Свободное правительство основано на бдительности, а не на доверии. Подозрительность, а не доверие, предписывает конституционные, ограничения для обуздания тех, которым мы принуждены доверить власть. Поэтому наша конституция установила пределы, дальше которых не может идти доверие... В вопросах власти не говорите о доверии к человеку, а удержите его от зла цепями конституции“.

Эти резолюции имели в виду главным образом принятие законов об иностранцах, которые были проведены в президентство Джона Адамса. Штат Кентукки поднял свой негодующий голос во имя отрицания за правительством права на неприсвоенную ему власть, так как, во словам резолюций, принятие этих законов означало бы „быть связанным не с нашего согласия, а против нашего согласия — то-есть, лишиться той формы управления, которую мы избрали, и жить под таким правительством, которое выводит свою власть из своей собственной воли, а не из нашего разрешения“. Однородные, по духу, резолюция были приняты Виргинией, спустя месяц. В те времена штаты все еще считали себя верховной властью, а центральное правительство — подчиненным.

Внушить этот гордый дух верховенства народа над своими правителями и было задачей народного просвещения. Возьмите в наше время любой учебник истории и вы увидите, много-ли осталось в нем от этого духа. Напротив, с первой страницы до последней вы найдете только дешевый патриотизм, стремление внушить полную готовность одобрить все действия правительства, восхваление беспечности, покоя и доверия, — доктрину, что закон не может быть неправ, благодарность за постоянные нарушения прав штатов властью центрального правительства, позорное извращенце всех революционных выступлений с целью оправдать правительство и обвинить революционеров, словесный фейерверк для прославления единения, власти и силы, и полное пренебрежение по отношению к важнейшим свободам, укрепить которые было целью революционеров. Закон против анархистов, принятый после смерти Мак-Кинлея, закон много худший, чем законы против иностранцев и против бунтов, вызвавшие в свое время негодование Кентукки и Виргинии и их угрозу восстанием, — этот закон восхваляется как мудрая предусмотрительность нашего всевидящего отца в Вашингтоне.

Таков дух организуемых правительством школ. Спросите любого ребенка, что он думает о восстании Шейса, и он ответит: “Некоторые фермеры не могли платить налогов, и Шейс повел восставших к зданию суда в Ворчестре, чтобы сжечь документы; когда Вашингтон узнал об этом, он послал сейчас же армию и проучил их“. „А чем все это кончилось ?“ „Чем кончилась? Это кончилось тем, что — о, да! теперь вспоминаю — все тогда увидели, что необходимо сильное федеральное правительство для сбора налогов и уплаты долгов“. Спросите ребенка, знает-ли он о другой стороне этой истории, знает-ли он, что люди, отдавшие свое добро, свое здоровье и все силы для освобождения своей страны, оказались брошенными в тюрьму за долги; больные, неспособные к труду, нищие, они увидели перед собой новую тиранию вместо старой. Спросите, знает-ли ребенок, что они требовали, чтобы земля стала общим свободным достоянием тех, кто желал обрабатывать ее, — и ребенок ответит: „Не знаю“. Спросите его, читал-ли он письмо Джефферсона к Мэдисону, в котором он говорит:

„Общества существуют в трех легко различимых формах. 1. Без правительств вроде наших индейцев. 2. Под властью, на которую водя каждого имеет надлежащее влияние, как, например, в малой степени в Англии, а в большой степени — в наших Штатах. 3. Под властью силы, как во всех других монархиях и в большинстве других республик. Чтобы иметь представление о бедствиях в этих последних, их надо видеть. Это — власть волков над овцами. Мне еще не ясно, не является-ли первая форма власти наилучшей. Но я считаю ее несовместимой с значительным населением. Вторая форма власти заключает в себе много хорошего... Она имеет также свои дурные стороны, важнейшая из которых — народные волнения... Но даже это зло ведет к добру. Это зло препятствует вырождению правительства и поддерживает общественный интерес к государственным делам. Я считаю, что маленький бунт от времени до времени — хорошая вещь“.

Он же писал другому лицу: „Да не допустит господь, чтобы мы прожили двадцать лет без бунта... Какая страна может сохранить свои свободы, если ее властители от времени до времени не получают предупреждения. что в народе сохранился дух сопротивления? Пусть берутся за оружие.

..... Дерево свободы должно освежаться время от времени кровью патриотов и тиранов. Такова его природа“.

Спросите любого школьника, учили-ли его тому, что автор Декларации Независимости. один из величайших организаторов народной школы, сказал все это — и он посмотрит на вас с открытым ртом и недоверчивым взглядом. Спросите его, слышал-ли он когда-либо, что человек, который взял бодрую ноту в самый мрачный час кризиса, который поднял дух солдат там, где Вашингтон видел только бунт и отчаяние, что этот самый человек написал также: „Правительство, в лучшем случае, только необходимое зло, в худшем — невыносимое зло“. Если школьник лучше осведомлен, чем большинство других детей, то он ответит: „О, в таком случае, это был ослушник!“

Таковы плоды правительственной школы. Мы анархисты, указываем на них и говорим: „Если те, кто добивается свободы, хотят, чтобы дети обучались принципам свободы, никогда не доверяйте этого дела правительству, ибо природа правительства в том, что оно становится учреждением, существующим ради себя самого, обирающим народ и обучающим тому, что помогает ему крепче сидеть на своем месте. То, что отцы говорили о правительствах Европы, то мы говорим о нашем правительстве после века с четвертью независимости: „Кровь народа стала его наследием, и те, кто жиреет на нем, не легко отдадут свою добычу“.

Народное просвещение, формирующее ум и дух народа, является, пожалуй, самым тонким и широко охватывающим механизмом, определяющим путь нации. Но торговля, имеющая дело с материальными предметами и создающая немедленные результаты, оказалась силой, раньше других сломившая бумажные преграды конституции и создала правительство согласно своим требованиям. Здесь мы приходим к точке, оглядывая с которой сто двадцать пять лет независимости, можем видеть, что упрощенное правительство, как его понимали революционные республиканцы, было заранее обречено на провал: 1) по причине сущности самого правительства, 2) сущности человеческой природы, 3) сущности торговли и промышленности.

О сущности правительства я уже сказала, что оно является вещью в себе, преследующею свои собственные интересы против всего, что ему противодействует. Все попытки сделать его иным обречены на неудачу. В этом анархисты сходятся с традиционными врагами революции, монархистами, централистами, сторонниками сильной власти, Рузвельтами сегодняшнего дня, Джейсами, Маршаллами и с тогдашним Гамильтоном, — с тем Гамильтоном, который, будучи Государственным казначеем, создал финансовую систему, несчастными наследниками которой мы являемся и цель которой была двоякая: озадачить народ и сделать народные финансы непонятными для тех, кто платит налоги, а также использовать эту систему для подкупа законодателей, ибо Гамильтон считал, что человеком могут управлять только два мотива: сила или выгода. Так как вопрос о силе исключался, то он основал свою систему на выгоде, на корыстолюбии законодателей, которое должно было заставить работать группу лиц, имеющих интересы совершенно особые от интересов своих избирателей, и связанных воедино взаимным подкупом и общим желанием грабить других. Анархист согласен, что Гамильтон был логичен и понимал сущность власти. Разница лишь в том, что в то время, как сторонники сильной власти считают ее необходимой и желательной, мы приходим к противоположному выводу: Никакого правительства.

Что касается сущности человеческой природы, то наш национальный опыт сделал ясным, что пребывать в постоянно экзальтированном моральном состоянии несвойственно человеческой природе. Случилось то, что было предсказано: после революции мы стали катиться под гору до сего дня, нас поглощает погоня за деньгами. Стремление к материальному благосостоянию давно одержало победу над духом 1776 года. Что представлял собою дух того времени? Это был дух, воодушевлявший народ Виргинии, обеих Каролин, Массачуссетса, Нью Норка, когда они отказались ввозить товары из Англии, когда они предпочли (и твердо стояли за это) носить грубые домотканые одежды, пить напитки только собственного производства, приспособить свои аппетиты к домашним продуктам, только бы не подчиниться требованию уплаты налогов в пользу англичан. Еще при жизни революционеров этот дух ослабел. Стремление к материальному достатку, вообще говоря если брать людей в массе, всегда было сильнее стремления к свободе. Девятьсот девяносто девять женщин из тысячи более интересуются фасонами платья, чем независимостью своего пола. Девятьсот девяносто девять мужчин из тысячи предпочитаю выпить кружку пива, чем интересоваться размером налога на нее. А сколько детей не отдадут свое право свободно играть за обещание нового платья или новой шляпы! Вот, что приводит к возникновению сложного общественного механизма: с умножением задач правительства умножается и его сила, и соответствующая слабость народа. Вот, что порождает равнодушие к общественным делам и облегчает развращение правительства.

Что касается сущности торговли и промышленности, то она такова: установить связи между каждой точкой земного шара и каждой другой точкой, увеличить потребности человечества и стремление к обладанию и наслаждению вещами.

В американскую традицию входила обособленность штатов. Тогда говорили: мы завоевали свободу путем тяжких жертв и борьбы не на живот, а на смерть. Теперь мы хотим, чтобы нас оставили в покое и мы оставим других в покое, и пусть нашим принципам дано будет время для испытания. Мы хотим приучиться к пользованию нашими правами, хотим быть подальше от опасности заразиться страстью к европейским парадам, зрелищам и отличиям. Так высоко ценили они отсутствие всего этого, что могли с полной искренностью писать: „Мы увидим множество примеров, когда европейцы будут приезжать в Америку, но никогда живой человек не увидит примера, чтобы американец переселился в Европу и там остался“. Увы, менее чем через сто лет высшей целью любой „Дочери Американской Революции“ стало — и остается — купить замок, титул и какого-нибудь захудалого лорда, за деньга, выжатые из американских рабов. А торговля Америки стремится к господству над миром.

В ранние дни восстания и независимости казалось, что Америке суждено быть земледельческой нацией, обменивающей сырые продукты на промышленные изделия. “Мы будем добродетельны до тех пор, пока земледелие будет нашим главным занятием, а это будет продолжаться до тех пор, пока в какой-нибудь части Америки будет еще оставаться, свободная земля. Когда мы станем громоздиться друг на друга, как в Европе, мы станем развратны как Европа, станем пожирать друг друга, как это там делают“. Это мы теперь и делаем, в силу неотвратимого развития торговли и промышленности, а с ними и сильного правительства. Исполнилось также и другое пророчество: „Если эта обширная страна когда-нибудь будет подчинена единому правительству, она станет местом самого широкого распространения подкупности, равнодушия, ибо невозможна добросовестная опека над столь обширным пространством“. На всем земном шаре нет теперь правительства, столь бесстыдно развращенного, как правительство Соед. Штатов Америки. Есть более жестокие, более тиранические, более разрушительные, но нет столь продажного.

И однако, еще в дни пророков, даже с их согласия, была сделана первая уступка этой позднейшей тирании. Она была сделана тогда, когда была написана Конституция, и Конституция была написана главным образом для потребностей торговли. С самого начала она была орудием купца, а земледельцы и рабочие уже тогда предчувствовали, что это орудие уничтожит их свободы. Напрасно их опасливое отношение к центральной власти заставило их включить двенадцать поправок к Конституции. Напрасно пытались они установить ограничения, которых не могла бы нарушить центральная власть. Напрасно ввели они в свод законов свободу слова, печати. собраний и петиций. Мы каждый день видим, как все это топчут ногами, начиная с первых лет XIX века, с небольшими перерывами. В наши дни любой полицейский считает себя, и не без основания, более могущественным, чем закон. Тот, кто сказал Роберту Хонтеру, что в его кулаке нечто более сильное, чем Конституция, был совершенно прав. Право собраний — вышедшая из моды Американская традиция. Ее заменила дубинка полицейского. А случилось это в силу равнодушия народа к свободе и вследствие постоянного истолковывания Конституции в духе центрального правительства.

Американская традиция говорит, что постоянная армия есть постоянная угроза свободе. В президентство Джефферсона постоянная армия была уменьшена до 3000 человек Американская традиция требует, чтобы мы держались в стороне от внутренних дел других народов. А американская практика состоит в том, что мы вмешиваемся в дела каждого народа от Западной до Восточной Индии, от России до Японии, и для этой цели мы имеем постоянную армию почти в сто тысяч человек.

Американская традиция состоит в том, чтобы финансовые дела нации велись на основе тех же простых принципов честности, что и дела частного лица, напр., что нехорошо иметь долги, и что их надо уплачивать из первых же заработков, — что должностей и должностных лиц должно быть немного, и так далее. Американская же практика состоит в том, что центральное правительство всегда имеет миллионы долга, и для того, чтобы их не платить, вызывает панику или войну. Что касается доходов, то в распоряжении ими на первом месте чиновники. За время пребывания у власти последней администрации было создано 99.000 новых должностей с годовым расходом в 63.000.000 долларов. Покойный Джефферсон писал: „Как будут получаться вакантные должности? За смертью — немногие. путем отставки — ни одна“. Рузвельт разрубил этот узел, создав 99.000 новых должностей. И лишь немногие умрут, и никто не подаст в отставку. У них будут дочери и сыновья, и следующему президенту придется создать новых 99.000 должностей. Поистине, центральное правительство — простая и полезная штука.

Американская традиция требует, чтобы суд уравновешивал стремительность законодателей, если они будут нарушать конституционные ограничения. Американская практика требует, чтобы суд оправдывал каждый закон, ограничивающий свободы народа и сводящий к нулю каждый акт законодателя, позволяющий народу вернуть себе некоторую долю свободы.

Дальше. По словам того же Джефферсона: „Конституция — мягкий воск в руках судей, и они могут придавать ему любую форму“ В самом деле, люди, ведшие жестокую борьбу за простую, честную, свободную жизнь, если бы они имели возможность взглянуть теперь на плоды своих трудов, сказали бы то, что написал автор следующих строк: „Я сожалею, что мне приходится теперь умереть с мыслью, что бесполезное самопожертвование поколения 1766 г. с целью добиться самоуправления и довольства для всей страны, сводится на нет недостойными и неразумными страстями их сыновей. Мое собственное утешение в том, что я умру и не буду этого видеть“.

А теперь посмотрим, что имеет анархизм сказать обо всем этом, о банкротстве республиканского строя, этой современной империи, выросшей на развалинах нашей ранней свободы. Мы говорим, что грех наших отцов состоял в том, что они не до конца верили в свободу. Они считали возможным компромисс между свободой и властью, считая власть „неизбежным злом“, но с момента, когда такой компромисс состоялся, рожденное во зле чудовище современной тирании стало расти. Орудия, предназначенные для охраны свободы, становятся хлыстом, бьющим по свободному человеку.