— Матушка наша известная на весь Конт гадалка, — важно заявил старший пацан, гордо выпятив рахитичную грудь.
— Это она песказала смевть Водиского коволя и войну с Фезией, — добавила девочка.
— Серьёзная женщина, — заметил Лукка, спешиваясь.
— А то! — согласился средний карапуз, облизывая что-то липкое и грязное.
— Ма-а-а-ма! — заныл самый мелкий.
— Гоните рамес, сеньоры, если хотите её увидеть! — нагло потребовал старший ребёнок, вытирая сопливый нос тыльной стороною ладони.
— А если я тебе уши оборву? — поинтересовался Лукка.
— Чего сразу уши? — насупился юный делец. — Жалко вам, что ли, монетки для сироты?
— Какой же ты сирота, у тебя мать — гадалка? — напомнил Джулиано.
— Так, то мать, а батя-то наш тю-тю.
— Тю-тю! — протяжно захныкал малыш.
— Мздоимцы, — буркнул Лукка, с улыбкой бросая малышне монетку.
Старший мальчуган ловко наступил на упавшую денежку, оттолкнул сестру и, быстро подобрав рамес, сунул его за щёку.
— Не цесно! — заныла кривая девочка. — Одай! Это я пидумала!
— Цыц! Чего разорались? Марш в дом! — прикрикнула на детей тучная пожилая женщина, неожиданно появившаяся из-за ближайшей колонны. Её тёмные седеющие волосы, заплетённые в тугие косы, короной опоясывали круглую макушку. Крупный расползшийся нос сильно выдавался вперёд. Двойной подбородок подрагивал в такт движениям. Тёмные блестящие глаза пристально следили за прибывшими мужчинами. Дети, подавленные непререкаемым авторитетом пожилой матроны, с кислыми лицами и ворчанием скрылись в ближайших кустах шиповника.
— Добрый вечер, сеньора Медея, — поздоровался Лукка.
— Что вы, сеньор, — женщина рассмеялась приятным грудным смехом, от которого вся её объёмная плоть пошла мягкими волнами, — Медея в храме. Меня, если вам угодно, зовите Талией.
— Талия? — переспросил старый монах, удивлённо вытаращившись на толстуху.
Женщина прищурилась, заскользила глазами по фигуре отца Бернара, словно перебирая в пыльных закоулках памяти забытую головоломку. Улыбка сошла с её тонких губ.
— Ну здравствуй, старый греховодник, — сурово протянула женщина, — не ждала тебя после стольких лет, не чаяла уж увидеть.
Отец Бернар смутился и, не зная куда спрятать руки, принялся оглаживать короткую гриву ослика. Всё его поведение давало понять, что между монахом и Талией сокрыта какая-то давняя и щекотливая тайна.
— Это все твои? — бестолково поинтересовался отец Бернар, неловко указывая на кусты, за которыми спрятались дети.
— Мои, — подтвердила женщина, уперев в бока пухлые руки с ямочками на локтях.
— А Медея?..
— Их мать.
— И…?
— И моя дочь.
— Ага, — рассеянно пробормотал отец Бернар, на которого нельзя было смотреть без жалости, таким несчастным и потерянным казался старик.
— Козёл, — ровным голосом сообщила толстуха.
— Чего? — переспросил монах.