Йога Таун: читать начало книги онлайн

– Опять торгует наркотиками?

– Присматривай за ним, – попросила Мария.

Говорила она прохладно, а беспокойство в голосе относилось к Марку, а не к Лоу. До самой кухни она молчала. Шуршание гравия под ногами, щебет птиц над головой, голос Марка за спиной… В тишине Лоу будто услышал, как дверь, которую Мария приотворила для него, с грохотом захлопнулась.

Когда Лоу разнес ужин и вернулся в бунгало, Рюдигер выносил из комнаты свое барахло – одежду, «Бхагавад-гиту», мышеловки.

– Ну, пока, – буркнул он и исчез.

– Раздобыл себе отдельную комнату, – объяснил Марк. – У Рюдигера все схвачено.

– Ясно, зачем ему нужна отдельная комната, – буркнул Лоу.

– Забудь ты о Марии, – посоветовал Марк и принялся сворачивать косяк.

Лоу уселся на кровать Рюдигера, ставшую теперь его кроватью.

– Где ты достал?

Марк ухмыльнулся и облизал бумагу. Он всегда придавал самокрутке идеальную форму. Это был его способ медитировать. Лоу залюбовался совершенными линиями его рук. Потом они улеглись рядом на кровать и принялись передавать друг другу папиросу.

Лоу закрыл глаза и увидел Марию. Чувство было сродни ностальгии. Он слишком долго был в пути, слишком часто не туда сворачивал. Мария была всем, что лежало вне дороги. Она была одновременно началом и концом пути. Она была городком Гарбург, школьным двором между двумя кирпичными стенами, судами на Эльбе, за отплытием которых они наблюдали, зная, что им самим никуда плыть не нужно. Им хватало пляжа на Эльбе, бутылки пива и транзисторного приемника. Мария была небом над Северной Германией, бескрайними пойменными лугами, тюками соломы на полях. Ни излишней резкости, ни излишней горячности, ни излишнего холода. Дикая роза, равнодушная к изменчивой погоде, белые колья в изгороди и бесконечные плоские деревенские улицы. Мария была долгим июньским днем в Эйдерштедте, ветром в высокой траве и приглушенными, чистыми красками севера. Мария олицетворяла все, что шло правильно в его Германии – той стране, которая, лишь оказавшись вдалеке, стала родиной. Слово это давно уже имело политическую окраску, но глубоко внутри оно еще жило как воспоминание о счастливом детстве. Не нужно видеть все в черном свете, не нужно уезжать, чтобы стать другим человеком и сделать мир лучше. Может, хорошо не там, где нас нет, может, хорошо – это не место, а чувство. Между двумя людьми. И возможно, он мог бы давно оказаться там, сам этого не понимая.

Никто не мог запретить Лоу пойти к Марии и сказать ей все это. Но он не осмелился. Считал, что больше не имеет на это права. Он упустил свой шанс. Нельзя было оставлять ее в беде. Лучше всего было бы вообще не уезжать из дома и сидеть на берегу Эльбы с бутылкой пива и транзисторным приемником. Вместо этого он покинул родную гавань, не думая о том, что корабль, куда бы он ни отправлялся, все равно однажды должен будет вернуться туда, откуда вышел.

Внезапно он проснулся. Услышал далекий раскат грома, почувствовал, что Мария лежит рядом, увидел огромные руки Рюдигера, гладившие ее волосы, а потом открыл глаза и понял, что только теперь проснулся. Рядом никого не было. Кровать Марка тоже пустовала. Лоу встал, щелкнул выключателем, но светло не стало. Пол был холодным, электрообогреватель тоже не работал. Снова отключилось электричество. Лоу вышел наружу и услышал, как в горах бушует буря. На небе не было ни одной звездочки.

Глава 21

К полудню тучи рассеялись, в ясном голубом небе снова сияло солнце. Лоу увильнул от мытья посуды и пошел искать прибежища в музыке. Это всегда помогало: если у тебя хандра, то излей ее, наигрывая блюз, и тогда ты не будешь одинок. Потому что Мадди Уотерс, Хаулин Вульф и Эрик Клэптон тоже хандрили. Лоу взял свою потрепанную гитару и отправился на поиски дерева, под которым можно поиграть. Проходя мимо блока № 6, он услышал музыку. Казалось, будто это мальчишки бренчат у костра, только это были Джон и Пол с гитарами «Мартин». A-Dur, D-Dur, E7, самый обыкновенный блюзовый рифф, но в нем слышались свежесть и непринужденность, текст был как-то связан с революцией, и Лоу ощутил себя полным идиотом. Надеясь, что они его не заметили, он двинулся дальше, присмотрел подходящее дерево и уселся под ним. Настроил гитару, попробовал играть… нет. Невозможно. Невозможно играть песни «Битлз», когда в двух шагах – Джон, Пол, Джордж и Ринго. И невозможно играть что-то другое. Нужно просто притихнуть и слушать в надежде чему-то научиться и благодарить, что сидишь за одним столом с богами. При этом четверка вела себя так естественно, словно они все еще были ливерпульскими ребятами, играющими в баре гамбургского района Санкт-Паули. Они носили такие же курты, что и остальные, отпускали пошловатые шуточки, а пустую посуду возвращали на кухню с неизменным «Привет, чувак!». И между делом творили музыку так же естественно, как дышали. Это напоминало игру. Без всяких усилий. Так напевал Рюдигер, выпекая хлеб… вот только их мелодии прежде не слышал ни один человек. Как, черт побери, у них это получалось?

Однажды за столом у Пола спросили, как он написал Yesterday[75]. И он рассказал историю, как проснулся однажды утром у Джейн, а мелодия звучала в голове. Он думал, что просто вспомнил песню, которую когда-то слышал. Чтобы не забыть, сел за пианино, сыграл несколько аккордов. Потом пошел к Джону и еще нескольким друзьям, напел им мелодию и спросил, знают ли они эту песню. Все пожимали плечами. Через пару дней он решил, что песня принадлежит ему. И только потом написал текст. В первоначальной редакции песня называлась Scrambled Eggs[76].

«Сволочная карма», – сказал Лоу себе. Кто-то рождается гением, а кто-то чайвалой. Нельзя научиться гениальности. Он не был плохим музыкантом, всего лишь посредственным, а это еще хуже, чем плохой. Потому что плохие группы могут быть хотя бы безумными, отвязными, запоминающимися. А посредственные группы – бездушные, приглаженные и неинтересные. Лоу взглянул на часы. Скоро его дежурство по кухне. Он стряхнул с ноги муравьев и встал, так и не сыграв ни одного аккорда. И увидел под деревом белобородого старика. Портной. Очевидно, тот наблюдал за ним и ждал, что он что-нибудь сыграет, как другие пришельцы с Запада с гитарами. Старик поклонился, сложив ладони. Лоу ощутил стыд – стоит перед этим старцем в курте, за которую он так и не заплатил.

– Sorry, – сказал он. – No money.

Портной покачал головой:

– Завтра платить.

Лоу вошел в кухню, поставил гитару в уголок, снял со стены лиловые карточки и по поручению Рюдигера отправился в деревню. Так он и проживет жизнь вечным чайвалой.

Тем же вечером Лоу стоял с пустыми подносами в руках на краю утеса и понимал, что для самоубийства утес не годится. Слишком плоский, слишком низкий, сплошные кусты. Он не собирался покончить с собой, но в этот закатный час на него накатило настроение гётевского Вертера – молодой мужчина рисует в воображении картины, где все женщины, которые когда-либо его отвергли, раскаиваются и заливаются горькими слезами над его гробом. В деревьях шелестел ветер, тихо текла река под ногами. На утесе стояли стулья, на них лежали забытые книги, вокруг ни души. «Не жалей себя», – сказал ему Марк и был прав. Но легко говорить, когда у тебя только что был потрясающий секс с Коринной.

– Привет, – тихо произнес голос у него за спиной.

Лоу обернулся. Коринна. Она настороженно улыбнулась. Золотой сумеречный свет отражался в ее глазах. Когда она подошла ближе, Лоу увидел, что она недавно плакала. Коринна избегала его взгляда.

– Что ты тут делаешь? – спросила она.

– Ничего. Что случилось?

– Ничего.

Некоторое время они постояли, глядя на противоположный берег реки, где горели костры. Потом Коринна спросила:

– Он что, гей?

[75] «Вчера» (англ.).

[76] «Яичница-болтунья» (англ.).