Последняя книга. Не только Италия: читать начало книги онлайн

Наиболее подробно ужасающая история рассказана в «Метаморфозах» Овидия, но к ней обращалось множество греческих и латинских писателей до него. Судя по всему, самой великой интерпретацией мифа была трагедия Софокла «Терей», написанная где-то около 414 года до нашей эры. До нас дошли лишь осколки в цитатах, включенных в другие произведения. В одном Прокна размышляет над гендерными проблемами современного ей общества, ставшими причиной данной трагедии:

Другой же фрагмент – finis и своего рода послесловие, подводящее итог случившемуся и отвечающее на вопрос, естественно возникающий после ознакомления с данной историей: «кто виновнее и преступнее: насильник Терей или мстительная детоубийца Прокна?»

Боги, превратившие в птиц и Терея, и Прокну и тем самым их уравнявшие, считали, что оба в этой истории хороши, но Софокл, давая совет жить, не слишком задумываясь о будущем – совет на все времена, – считает, что все ж таки убить сына хуже, чем изнасиловать и изуродовать свояченицу. Трагедия «Терей» была произведением серьезным, судя по фрагментам – прекрасным, и очень знаменитым. Дата «около 414 года до нашей эры» возникает в связи с тем, что именно в этом году в Афинах была представлена комедия Аристофана «Птицы», пародирующая Софокла, что дает возможность датировки post quem, то есть свидетельствует, что к этому времени премьера «Терея» уже состоялась. Комедия дошла до нас полностью. Она повествует о том, как птицы решили отнять власть над миром у олимпийцев и для этого построили город между небом и землей, перехватывая жертвенный дым. Замысел блестящий, но сам тест несколько утомляет, так как остроты, понятные и смешные современникам, теперь темны, а при объяснении, как это всегда случается, когда остроты приходится объяснять, теряют яд. Забвение – удел сиюминутности, то есть моды и остроумия. Комедии Бомарше читаются с трудом, а вот плачь Иеремии всегда и современен, и актуален. Впрочем, Аристофан прекрасно придумал название города птиц: Νεφελοκοκκυγία, Нефелококкуйя, «Тучекукуевск». Терей, то есть Удод, в комедии – царь птиц.

Комедия показывает, что к горю и мести Прокны в Афинах уже около 414 года до нашей эры относились с некоторой иронией. Что пройдет, то будет мило; став частью афинского genius loci, история кровавого изнасилования, детоубийства и каннибализма утратила лютость. Ласточка Прокна, как и сова Минервы, превратилась в pet, домашнего любимца и оберег города. Двадцатипятилетний Григорий Богослов попал в Афины в 350 году. Он пробыл там около пяти лет, обучаясь в школе, тогда еще сохранявшей репутацию лучшей философской в Римской империи. Василий Великий, как уже было сказано, учился вместе с ним, и – забавная деталь – некоторое время вместе с ними в Афинах пробыл Флавий Клавдий Юлиан, вскоре ставший императором Юлианом II. В историю он вошел под прозвищем Апостат, то есть Отступник, потому что пытался возродить в империи угасающее многобожие. Христианства он не запрещал, а продолжал политику веротерпимости, принятую его дядей, Константином Великим, крестившимся лишь в конце жизни, и продолженную Констанцием II. Он, правда, отказал христианской церкви в режиме наибольшего благоприятствования, к каковому она стремилась благодаря своей все возрастающей популярности. Юлиан вернулся к многобожию, страстно доказывал, что именно оно истинно и верно, да к тому же еще и красиво, но своих оппонентов не преследовал, если их деяния не нарушали норм уголовного права. Он стал последним языческим императором Римской империи, но никаких массовых казней, как это ему было приписано христианскими авторами, его ненавидевшими, не устраивал.

Юлиан с Василием были погодки, им было слегка за двадцать; все трое были молоды и знакомы, как о том свидетельствует сам Григорий. В позднем тексте, написанном уже после смерти Юлиана и в осуждение его деяний, называемом «Слово 5, второе обличительное на царя Юлиана», Григорий Богослов рассказывает о будущем императоре следующее: «И тогда я неплохо разгадал этого человека, хотя и не принадлежу к числу искусных в таком деле. Меня сделали прорицателем непостоянство его нрава и неумеренная восторженность; если только наилучший прорицатель – тот, кто умеет хорошо угадать. По мне, не предвещали ничего доброго: шея нетвердая, плечи движущиеся и выравнивающиеся, глаза бегающие, наглые и свирепые, ноги – не стоящие твердо, но сгибающиеся, нос, выражающий дерзость и презрительность, черты лица смешные и то же выражающие, смех громкий и неумеренный, наклонение и откидывание назад головы без всякой причины, речь медленная и прерывистая, вопросы беспорядочные и несвязные, ответы ничем не лучше, смешиваемые один с другим, нетвердые, не подчиненные правилам».

«Слово 5» датируется приблизительно 379–381 годами, то есть написано спустя двадцать пять лет после афинской встречи. За это время Юлиан успел побыть императором и умереть. Он взошел на престол 3 ноября 361 года и проимператорствовал всего два с небольшим, но за свое короткое правление успел стать Апостатом и наворотить такое, что потомки никак не могут успокоиться. Они понаписали и продолжают писать о нем, так что книг, Юлиана проклинающих и восхваляющих, скопилось столь великое множество, что прочесть их никакой человеческой жизни не хватит. Характеристика Григория Великого одна из самых живых и блестящих. После Юлиана при жизни Григория сменилось еще пять императоров. Последний, Феодосий I, был провозглашен императором в 379 году. Он и поставил Григория на константинопольскую кафедру. За то, что Феодосий I покончил с веротерпимостью и провозгласил христианство государственной религией, церковь прозвала его Великим. Христиане поют ему панегирики, язычники проклинают. Он последний властвовал над единой Римской империей, которую развалил, разделив между двумя своими никчемными сыновьями, Аркадием и Гонорием, на восток и запад. Некоторые историки именно с него начинают отсчитывать Средние века. При нем христианство победило, но языческая оппозиция была жива и активна. Мертвый к этому времени уже четырнадцать лет как Юлиан был все еще опасен. Григорий утверждает, что как только он увидел будущего императора, то воскликнул: «Какое зло воспитывает Римская империя!», – но пафос борьбы не столь с язычеством, сколь с отступничеством определил столь нелестную характеристику в афинских воспоминаниях. Впрочем, предваряя свой рассказ о личном знакомстве, Григорий сообщает, что в Афинах «нечестие [Юлиана] не имело еще явной дерзости». К тому же портрет, написанный столь ярко и выразительно, свидетельствует, что автор прекрасно знал Юлиана, тогда еще не бывшего Отступником. Образ, столь живо отчеканенный – использую это слово, совпадающее с coining, любимым словечком иконологов из варбургской школы – в тексте «Слова 5» представляет архетип ищущего и жаждущего студента, полного переживаний по поводу своей неполноценности и из-за этого, от неуверенности в себе, ведущего себя столь вызывающе. Наглец поневоле, вылитый революционер-разночинец, Рудин-Базаров.

«Письмо 92, обращенное к архонту Келевсию» читается как обращение к афинской юности. Оно полно намеков на языческую культуру, изучение которой входило в программу как Григория с Василием, так и Юлиана. Ласточкино чириканье об аттической старине и о мало кому известных героях трагической истории – кто ж сейчас помнит имена Пандиона и Итиса? – столь истинно афинское, что вызывает в памяти одну из лучших бытовых сцен в мировом искусстве под названием «Уже весна». Сцена – рисунок на краснофигурной древнегреческой вазе, созданной около 500 года до нашей эры, находящейся в Эрмитаже. Из-за высочайшего уровня росписи ее пытались связать с именем мастера Ефрония, самого знаменитого афинского мастера рубежа VI–V веков до нашей эры, первым из известных художников ваз начавшего подписываться. Сейчас с этой версией никто не согласен, но имя Ефрония как автора продолжает сохраняться в некоторых публикациях. Впрочем, безымянной вазу не назовешь, она так хороша, что имеет имя собственное, называясь «Пеликой с ласточкой». Рисунок на ней ничем не хуже подписных творений Ефрония. На одной стороне изображена борьба в палестре двух юных нагих борцов – красивая, но типичная спортивная картинка, зато сцена на второй стороне уникальна. Одна представляет зрелого мужчину и юношу, сидящих на элегантнейших дизайнерских двуногих табуретах, и стоящего рядом мальчика. Сидящие юноша и мужчина задрапированы ниже пояса прозрачной тканью, мальчик полностью обнажен. Все трое красивы до невозможности. Они только что заметили летящую над ними ласточку, что заставило их поднять головы и повернуть лица к летящей птице. Возбужденно указывая на нее, каждый высказался, реагируя на появление ласточки по-своему. Слова, как в комиксах, вылетают из раскрытых губ, но они не закатаны в шары, а переданы прямой строчкой, что сообщает всему изображению какую-то умопомрачительно изысканную наивность. Юноша, видно, первый заметил птицу. Он возглашает: «Смотри, ласточка!» Мужчина вторит: «Правда, клянусь Гераклом», – а мальчик восклицает «Вот она!» Сцену подытоживает надпись от автора «Уже весна». Слова сливаются в чудную хайку, прямо-таки:

Изображение крайне минималистично, красные фигуры на черном глухом фоне, никаких деталей и стилизованный орнамент; тем не менее все так трепетно, чудная, чудная аттическая весна встает так близко, так маняще, все молоды, прекрасны, счастливы и бессмертны. «Уже весна» не укладывается в ставшее привычным деление духа Античности на винкельмановский аполлонизм и ницшеанское дионисийство. Нет в ней ни «спокойного величия», провозглашенного в «Мыслях о подражании греческим образцам» Винкельманом главным качеством античной классики, ни стихийной иррациональности экстаза, что был воспет в «Рождении трагедии из духа музыки» Ницше. «Пелика с ласточкой» прекрасна. В ней есть потрясающая близость к «Диалогам» Платона: поражающая обыденность грандиозного. Выйдешь на улицу рыбы купить, а тебе навстречу Алкивиад с Сократом.

Мальчик, юноша, мужчина. Три возраста. Полет, весна – мгновение: «Смотри, ласточка! Вот она!» Вместе с ласточкой из подземного царства возвращаются и Прозерпина, и Адонис: Деметра с Афродитой радуются. Красный цвет говорит о радости жизни и ее скоротечности, черный – о трауре смерти и вечности: пелики были впрямую связаны со смертью. «Греческие вазы» – современное обобщенное наименование множества типов сосудов, которые вазами назвать трудно. Они служили утилитарным целям: гидрия предназначалась для воды, амфора – для вина или масла, в кратерах вино и воду смешивали, из киликов пили. Типов было множество, и каждый имел определенное предназначение. В эти сосуды не ставили цветы, так что их скорее подобало бы называть горшками, чем вазами, они служили, а не украшали, но это не мешало им самим быть украшенными, и, судя по тому, что мастера стали их подписывать, они расценивались как предметы искусства. Назначение пелик, широкогорлых округлых сосудов с двумя ручками, загадочно. В основном их находят в могилах, что заставляет предположить, что эта форма предназначалась для хранения погребального пепла. Впрочем, в захоронения клали и амфоры, и кратеры, и лекифы. Росписи на пеликах отличаются особым интересом к бытовым сценкам, которые можно назвать жанровой живописью Античности, но интересно, что наиболее жизнеподобные сценки античного искусства как раз со смертью и связаны: великая «Гробница ныряльщика» из Пестума. «Пелика с ласточкой» также была найдена в гробнице, но не в Греции, а в Италии, в одном из захоронений недалеко от древнего этрусского города Вульчи в Тоскане.

В Эрмитаже пелика появилась в 1901 году: она, в составе целой коллекции античной керамики Александра Агеевича Абазы, государственного контролера и некоторое время министра финансов Российской империи, была куплена у его вдовы. Александр Агеевич вроде как выиграл вазу в карты у графа Александра Дмитриевича Гурьева, что случилось примерно около 1860 года. Александру Дмитриевичу ваза досталась от брата Николая, умершего в 1849 году; почему ему, а не детям, коих у Николая Дмитриевича было трое, неизвестно. Сам Николай Дмитриевич купил пелику у антиквара Франческо Деполетти, когда был посланником в Риме при папе Григории XVI. Внешность Александра Дмитриевича прекрасно известна по портрету Энгра, единственной картине великого француза в Эрмитаже. Портрет написан во Флоренции, но представляет Гурьева на фоне не тосканских холмов, а условно-римских гор. Заказ Энгру в 1822 году и покупка «Пелики с ласточкой» в 1835‐м – два самых ярких поступка графа в области культуры.

Портрет образцово-показателен: элегантен и достоин, при этом застегнут на все пуговицы. Пример того, как должен выглядеть европейский русский в Италии. Написал столь стильного русского француз, опиравшийся на многовековой опыт своей нации. Французы всегда чувствовали свое родство с итальянцами, но со времени галлов, первыми разграбивших Рим, эта нация смотрит на итальянскую культуру с восхищением, приправленным легкой толикой презрения. Рим играет особую роль во франко-итальянских отношениях. Французский взгляд на Италию сформировался при Карле Великом, возродившем идею Империи. Он короновался в Риме, но подчинил Италию франкам: результатом стала романика Каролингов. Затем французы постоянно пытались завоевать Италию. Вспышки итальянского влияния, питавшего и обновлявшего французское искусство, оказывались связанными с их военными победами. После смерти Карла Великого идея империи от франков перешла к германцам, Франция же, занятая норманнами, феодальной раздробленностью и англичанами, про Италию на время забыла. В XIV веке, как только французские короли чуть укрепили свое положение, они тут же вмешались в итальянские дела и перетащили пап в Авиньон. Затея, известная в истории как Авиньонское пленение, но современниками именовавшееся Вавилонским, что, намекая на плен евреев, уподобляло французских королей Навуходоносору, расколола католицизм. В адрес французов неслись проклятия со всех концов Европы, так что короли были сами уже не рады своей затее. После того как папы вернулись в Рим, французы на короткое время успокоились, но вскоре снова потащились за Альпы и развязали Итальянские войны. Карл VII, Людовик XII и Франциск I положили на Италию много сил, денег и людских жизней, пытаясь в ней утвердиться. У них ничего не получилось, но они, как добычу, нахватали итальянских идей, мод и художников. Вязкий кошмар Итальянских войн породил то, что называется французским Ренессансом, – приобретение поценнее земельных владений. Вытесненные во второй половине XVI века из Италии испанцами, французы несколько умерили свою агрессию, но Наполеон, как Карл Великий и Франциск I, снова сплел завоевание Италии с французской историей. Ампир, официальный стиль наполеоновской империи, – стиль победителей, но заимствован у побежденного и ограбленного Наполеоном Рима. Ампирный француз чувствовал себя в Италии свободно и непринужденно, прямо как червь в яблоке.

Так в Риме себя чувствовали Давид и Энгр, два главных ампирных художника, постоянно признававшиеся в своей приверженности Риму и Италии, но эту приверженность поставившие на службу Франции. Особая мода, установленная произведениями мадам де Сталь, Шатобриана и Стендаля, славословила итальянское прошлое, а на современных итальянцев смотрела несколько свысока. Мадам де Сталь и Шатобриан были одного поколения с Наполеоном, Стендаль был на полтора десятка лет младше, но для всех троих характерны как ампирное восхищение классикой, так романтичная тяга к страстям. Мадам была заклятым врагом Наполеона, Шатобриан после короткого альянса также с ним рассорился, а Стендаль к императору относился двойственно, но как раз отношение к итальянской культуре у всех троих было одинаковым, воистину наполеоновским. Они считали себя истинными ее обладателями и продолжателями: Италия принадлежала именно им, французам. Восхищаясь итальянским искусством, итальянским прошлым, итальянской природой, они ни на минуту не забывали, что они французы и что Италия им принадлежит.

Портрет Энгра прямо-таки визуализирует все стилистические сложности эпохи, примиряя их в некоем диалектическом единстве. Он выполнен в согласии с французской моделью поведения иностранца в Италии. Композиция строго пирамидальная, наподобие портретов Высокого Возрождения, фон – пейзаж с пиниями и виллами в римском вкусе, но небо затянуто грозовыми тучами, а на безупречный костюм живописно накинут плащ с красным подбоем, прямо-таки Le Rouge et le Noir, «Красное и черное». Величественный ампирный романтизм. Красно-черный плащ придает фигуре нечто байроновское, одиноко презрительное: Байрон сказал, что в XIX веке три великих человека – он, Наполеон и Бо Браммель, знаменитый лондонский денди. Вот граф и старается на них походить. Граф – комильфо, все в порядке: и лицо, и одежда, и желтые перчатки, – но сюртук сжал его, как вицмундир или военная форма. Чересчур уж как-то все комильфо у этого русского, есть в графе неизбывно николаевская натянутость, скованность, отсутствующая у Энгра в других итальянских портретах. Ее нет ни в «Портрете Франсуа Гране», ни в «Портрете Жозефа Мольтедо».

Покупка графом «Пелики с ласточкой» у антиквара Франческо Деполетти была безупречным жестом, входящим в обязательный набор комильфо, как и желтые перчатки. К Деполетти пелика попала от Люсьена Бонапарта – в Италии его звали Лючано Бонапарте – младшего брата Наполеона, сыгравшего важную роль в перевороте 18 брюмера 1799 года, означившего по сути дела конец Первой французской республики и приведшего Наполеона к единоличной власти. Затем Люсьен с братом разругался, проживал в Риме как частное лицо, а в 1809 году попытался сбежать в Соединенные Штаты. Англичане перехватили корабль, на котором он находился, и очень обрадовались, взяв в плен родного брата Наполеона. Захватившим его офицерам Люсьен объяснил, что от брата он убежал, после чего оказался в Лондоне, где был принят с почетом. В Англии ему ничего не оставалось, как разыгрывать роль инакомыслящего, так что он, сам того не желая, стал врагом империи. После падения Наполеона Люсьен возвратился в Рим. Папа Пий VII, благоволивший также и к Марии Летиции Бонапарт, Madame Mère, его приветствует, привечает и присваивает ему титул князя Канино, присовокупив к нему владения в Лацио и Тоскане. Люсьен, казалось бы, отмежевался от брата, но после побега Наполеона из заключения на Эльбе и восстановления им власти он поспешил в Париж, где был с радостью принят. Счастье примирения братьев длилась недолго, всего Сто дней. Битва при Ватерлоо привела к новому падению Наполеона, после чего Люсьену пришлось уносить из Франции ноги. Он бежит снова в Рим, к Пию VII. Папа принимает его, но указывает на нежелательность пребывания в Риме, ставя условием сохранения титула князя Канино и всех владений проживание Люсьена в пожалованных землях. Оказавшись в глуши и ссылке – Лацио отнюдь не был курортной зоной, – Люсьен Бонапарт занялся древностями и коллекционированием, благо на принадлежащих ему землях располагался древний этрусский город Вульчи. Во-первых, при деле, а во-вторых – навар. Винченцо Кампанари, главный специалист по древней Этрурии того времени, как раз занялся раскопками. Люсьен разрешил ему копать в своих владениях, Кампанари открыл множество памятников. Керамики было море. Часть Люсьен оставлял себе, но львиная доля найденного была продана на сторону. Нуждаясь в деньгах, он столкнулся с Деполетти, имевшим обширную клиентуру в Риме: тот реставрировал переданные ему предметы, а потом их продавал, отстегивая процент князю Канино. Находки из Вульчи разошлись по миру, в числе их была и пелика. Когда и как «Пелика с ласточкой» попала из Афин рубежа VI–V веков до нашей эры, где была создана, в этрусский город, неизвестно. Неизвестно и из какой именно гробницы она происходит. То, что пелика связана с Вульчи, известно из указаний Фридриха Вильгельма Эдуарда Герхарда, основателя Германского археологического института, выпустившего в 1839–1858 годах четырехтомную историю греческой вазописи. В свой объемный труд Герхард включил поразившую его пелику, сообщение о ее находке в 1833 году и о продаже Гурьеву в Риме. Все дороги ведут в Рим, привели они в Рим и Григория Богослова, и «Пелику с ласточкой».

В прозе Григория Богослова ощутима та же изощренная аттическая простота, что и в сцене «Уже весна». Его тексты никак не вяжутся с представлениями о византизме как о чем-то бесполезно перегруженном и безнадежно запутанном. С легкой руки французского Просвещения в наши дни le byzantinisme стал чуть ли не ругательством, означающим сложные, но бессмысленные и бесплодные рассуждения; Гегель в «Философии истории» определил его «тысячелетний ряд беспрестанных преступлений, слабостей, низостей и проявлений бесхарактерности». В доказательство он цитирует все того же Григория: «Этот город (Константинополь) полон ремесленников и рабов, и все они глубокомысленные богословы, произносящие проповеди в своих мастерских и на улицах. Если вы хотите разменять у кого-нибудь серебряную монету, он поучает вас, чем отличается Отец от Сына; если вы спрашиваете о цене большого круглого хлеба, вам отвечают, что Сын ниже Отца; а если вы спросите, готов ли хлеб, то вам отвечают, что Сын сотворен из Ничего» – не замечая, что уровень дискурса византийца IV века, продемонстрированный в этом коротеньком фрагменте, гораздо выше уровня латинской западной схоластики, не только его современников, но и гораздо более поздних авторов. В своем письме Григорий Богослов упоминает также Пиндара, что отсылает, видимо, к следующим его строчкам:

Этот фрагмент из неизвестного произведения Пиндара дошел до нас благодаря тому, что его цитирует богослов II века Климент Александрийский в книге «Строматы» (Στρώματα, что можно перевести как «Лоскуты»), чуть ли не первом сочинении христианской теологии. Григорий Богослов, судя по всему, знал стихи полностью, а не по ссылке Климента: изучение Пиндара, входившего в каноническое число Девяти лириков, было обязательным для любого ученика афинской философской школы. «Письмо 92, обращенное к архонту Келевсию» показывает, сколь тесно языческая античная образность была сплетена с христианством: название «Святая Мария над Минервой» означает как торжество христианства, так и его преемственность.

История с мулами – предание, но сомневаться в том, что монастырь Санта Мария ин Кампо Марцио, а заодно и Санта Мария сопра Минерва были основаны греческими монахами, не приходится. Когда именно их сменили монахи-доминиканцы, неизвестно, но 1266 годом датирована папская булла, подтверждающая принадлежность монастыря и церкви доминиканскому Ордену братьев-проповедников. При папе Николае III в 1280 году было решено на месте старенькой византийской церквушки возвести новую, грандиозную, в духе современной архитектуры, но средств не хватало. Николай III тут же умер, строительство прекратилось, и в течение правления последующих пап, коих было целых четыре, не возобновлялось. Лишь около 1300 года при папе Бонифации VIII, взошедшем на ватиканский престол в 1294 году, начали что-то возводить. Как раз в это время, благодаря введенной этим папой практике проведения Юбилеев, римская курия разбогатела. Бонифаций VIII объявил, что католик, посетивший Рим в год Юбилея, может получить искупление всех своих грехов и попасть в рай без излишних проволочек. Для этого нужно было всего лишь обойти семь главных паломнических церквей Рима и в каждой прочесть положенное число молитв. Сначала Юбилей порешили проводить раз в столетие, потом – раз в пятьдесят лет, потом – раз в двадцать пять, а потом – в тот год, который папы посчитают нужным объявить Юбилейным, скромно называя его «внеочередным». Счастливая идея, пришедшая в голову Бонифация VIII в 1300 году, имела большие последствия для европейской истории, так как Юбилей разделил столетия, до того сливавшиеся и друг от друга неотличимые, акцентированным рубежом. Все Треченто-Кватроченто определены именно Бонифацием. Он тем самым сыграл огромную роль в развитии истории как науки, а заодно и обогатился: считается, что в Юбилейный год в Рим съехалось 200 тысяч паломников. Для средневековой Европы цифра оглушительная, и, учитывая, что, будучи в Риме, паломники жили, ели и пили, то количество денег, ими оставленное в Риме и Италии, сопоставимо по удельному весу с доходами от туризма в современном итальянском бюджете. Большие базилики, построенные при Константине, к этому времени обветшали и не шли ни в какое сравнение ни с великими романскими, ни, тем более, с начавшими строиться по всей Европе великими готическими соборами. Успех Юбилея позволил Бонифацию развернуться, вот он и задумал вместо небольшого сооружения в византийском духе, коим была часовня Санта Мария сопра Минерва, новое строительство современной во всех отношениях церкви. Монастырь принадлежал доминиканцам, они же строительством и руководили.

У папы Бонифация ничего не получилось, так как за успехом последовали неприятности. Он жесточайше разругался с французским королем Филиппом IV Красивым, решившим вмешаться в итальянские дела. Став смертельным врагом папы, Филипп IV созвал Генеральные штаты, представляющие французский народ, и устроил в Париже суд над Бонифацием VIII. Против него были выдвинуты обвинения в убийстве его предшественника, папы Целестина V, а также симонии, содомии и семи смертных грехах. На этом основании суд – то есть король – требовал низложения и переизбрания папы. Генеральные штаты собрались в Лувре 14 июня 1303 года. Параллельно король послал в Рим отряд во главе с Гийомом де Ногаре, палачом тамплиеров, с заданием захватить Бонифация и доставить во Францию. Далее события развивались стремительно. Римский народ, осчастливленный Юбилеем, своего папу любил, но у Бонифация было полно недоброжелателей среди римских аристократов.

Соединившись с семейством Колонна, Ногаре уже в августе легко овладел Римом, так что Бонифаций даже не успел как следует подготовить отлучение французского короля и всех его подданных. Он был вынужден спасаться в родном ему городке Ананьи, где у него был фамильный замок. Ногаре ворвался в Ананьи, и 8 сентября папа получил от француза, явившегося его арестовывать, пощечину, причем рукой в латной перчатке. Приверженцы папы вскоре Ногаре прогнали и даже возвратили Бонифация в Рим. Нервное потрясение от пережитого унижения, однако, довело папу до горячки столь сильной, что 11 октября 1303 года он скончался. Это официальная версия смерти, но ходили слухи, что Бонифаций был отравлен. Враги папы – среди которых был и Данте – распространяли слух, что он от стыда покончил с собой, то есть обвиняли в страшнейшем грехе самовольного лишения себя жизни, однозначно ведущем в ад. Этому противоречит тот факт, что Бонифаций VIII, любимый римлянами, был с почетом похоронен в базилике Сан Пьетро.

Несмотря на возвращение папы, пощечина в Ананьи означила подчинение папского престола французским королям, а заодно и прекратила строительство Санта Мария сопра Минерва. Бонифация сменил Бенедикт XI, умерший через полгода после избрания. Следующий папа, Климент V, француз по происхождению, был назначен на должность при содействии Филиппа IV. Его инаугурация прошла в Лионе в 1305 году, а не в Риме, а затем королю удалось и папский двор перевезти во Францию, в Авиньон. Началось Авиньонское пленение, а затем – Великий западный раскол. Эти неурядицы католической церкви затянулись на полтора столетия, расшатали авторитет папства и привели Рим на грань катастрофы. Филипп IV сыграл в этом роковую роль. Неудовлетворенный тем, что Ногаре не удалось притащить папу в Париж, король заставил Климента V возглавить новое заседание Генеральных штатов, напоминающее о макабрическом Трупном синоде 897 года, когда на скамье подсудимых оказался вытащенный из могилы кадавр папы Формоза. Тело Бонифация, правда, оставили в покое в базилике Сан Пьетро, но суд признал его виновным. Несмотря на всю свою зависимость от Филиппа, Климент V понимал, что суд – позор для церкви, и сделал хитрый ход. Он уговорил короля утвердить постановление суда на Пятнадцатом Вселенском соборе католической церкви, собравшемся во Вьенне в Провансе: разжаловать папу могло только собрание полномочных представителей всей католической церкви. Собор начался в 1311 году, и на нем, неожиданно для Филиппа, три кардинала свидетельствовали о невиновности Бонифация, а два рыцаря бросили свои перчатки в знак готовности в судебном поединке защитить честь осужденного. Перчаток никто не поднял, после чего удовлетворенный Климент V объявил Бонифация оправданным, а вопрос исчерпанным, и постановил больше никогда не возвращаться к его обвинениям.

Заложенная Бонифацием VIII на месте основанной греческими монахами и связанной с Византией часовни, церковь Санта Мария сопра Минерва оказалась связанной с именем этого папы, а через него втянутой в отношения Рима и Франции и историю раскола. Бонифация ненавидели многие. Данте в «Божественной комедии» уготовил для него место в третьей щели восьмого круга ада. В третьей же щели у него, в своем великом произведении вовсю оттянувшегося в садизме, чуть ли не хуже всего. Там у осужденных тела закатаны в скалы вниз головой, а по ногам бегает огонь. «Божественная комедия» была написана уже после смерти Бонифация, но сам Данте указывает на точное время своего путешествия по загробному миру – год 1300-й, Юбилейный. Бонифаций был тогда еще жив, поэтому Данте, позволяя себе сюжетную шероховатость, заставляет папу Николая III, там уже пребывающего, принять себя за Бонифация и воскликнуть «Как, Бонифаций, ты здесь уже, ты здесь уже так рано?». Почему Николай III так обознался, остается загадкой: Данте на Бонифация совсем не похож.

Французская литература также увековечила Бонифация через двести пятьдесят лет. Эпистимон, герой «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле, рассказывает, что встретил его в преисподней. Впрочем, преисподняя Рабле, в отличие от ада Данте, довольно миролюбива. По утверждению Эпистимона, Люцифер с грешниками обходится не так уж и плохо. Бонифаций торгует тесьмой, чтобы заработать себе на жизнь, причем в неплохой компании: он среди знаменитых героев древности и современности, также в аду нашедших себе подходящее занятие. Там Александр Великий чинит старые штаны, Цицерон – истопник, Дарий – золотарь, Рыцарь Озера Ланселот сдирает шкуры с павших лошадей, Гектор – кухонный мужик, Парис – голодранец, Клеопатра торгует луком, Елена Прекрасная пристраивает горничных, Семирамида ловит вшей у бродяг, Николай III продает бумагу, Александр VI Борджиа – крысолов, Сикст IV лечит от сифилиса, а Юлий II торгует с лотка пирожками, сбрив свою бороду. Чудное место.

Оказаться в двух величайших творениях литературы, пусть даже и в аду, гораздо круче, чем засветиться в клипе Леди Гаги «Алехандро», за что, по слухам, русский предприниматель выложил миллион. Завет всех знаменитостей со времен Герострата: главное, чтобы о тебе говорили. Итальянские комментаторы в примечаниях к 52 строфе Девятнадцатой песни Дантова «Ада» пишут о Бонифации как о «недостойном» и ненавистнике вольной Флоренции, а русские комментаторы им вторят. На самом деле поэт сводит личные счеты, поскольку был сторонником белых гвельфов, а Бонифация поддерживали черные. Во Флоренции существовали и другие взгляды на этого папу: его мраморную статую работы Арнольфо ди Камбио флорентинцы поставили на фасад Санта Мария дель Фиоре, который она украшала вплоть до конца XVI века. Сейчас ее можно увидеть в Музео делл’Опера дель Дуомо. Изваяна она была еще при жизни Бонифация VIII, представляет его моложавым (когда он стал папой, ему было около 55) и симпатичным. Статуи при жизни ему были поставлены еще в Болонье, а также Орвьето, Ананьи и Риме, причем не по приказу свыше, а по собственному желанию городских властей.

Неф базилики Санта Мария сопра Минерва © Bartlomiej K. Kwieciszewski / shutterstock.com

Глава четвертая

Санта Мария сопра Минерва. Готика и Катерина Сиенская

Горький апельсин (померанец)[6]

Застопорившаяся в 1303 году стройка Санта Мария сопра Минерва показывала, сколь беден стал Рим после отъезда папы. При Бонифации VIII успели только заложить фундамент и начать возведение стен; заброшенный остов вскоре стал походить на руину. Недостроенная церковь Девы Марии как нищенка на паперти взывала к папе, бросившему Рим ради Авиньона. Вслед за ней взывал и весь город. Оказалось, что без папы жить совсем не сладко. Приток паломников, главный источник дохода, иссяк, так что римляне вспоминали правление Бонифация VIII и устроенный им Юбилей как золотой век. После того как Климент V променял Рим на Авиньон, центральная власть исчезла. Городская коммуна была слаба, ее власть не простиралась далее Капитолийского холма, так что город оказался расколот на части, каждой из которых владела банда, крышуемая донжоном под владением криминального авторитета: Орсини, Колонна, Савелли, Каэтани, Крешенци и прочих. Все аристократические семейства средневековой Европы в генезисе разбойники, но если западная феодальная аристократия изначально формировалась из воинов на службе вождя, промышлявших и разбоем, то римская вела свое происхождение от лидеров преступного мира, никогда никому не служивших. Они, ранее объединявшиеся против папы, теперь грызлись между собой за сферы влияния. Начался беспредел, как в Чикаго 1929 года, только при полном отсутствии полиции.

После Климента было семь пап, все – французы. Для них Рим превратился в какую-то далекую и не очень важную латифундию. Авиньон получил особый статус, превратившись в папское владение под протекторатом французского короля, в нем был выстроен огромный дворец, великое произведение готической архитектуры, папы обзавелись курией, члены которой также построили себе дворцы. Авиньон процветал, папский двор чувствовал себя здесь безопасно и уютно, а папы даже уже и не появлялись в Риме. Переезд папской курии во Францию не нравился ни Италии, ни Европе. Во-первых, папский престол попадал под контроль французского короля, что возмущало остальных монархов, а особенно – императора Священной Римской империи, потому что наносило удар по его статусу: не ездить же ему в Авиньон короноваться. Во-вторых, это нарушало прямое указание Иисуса Христа, пославшего апостола Петра основывать церковь именно в Рим. В-третьих, в Авиньоне не было ни основанных императором Константином базилик, ни катакомб, ни римского обилия святых мест и мощей, ни римской намоленности.

Началась целая кампания по возвращению папы в Рим, во главе которой встали интеллектуал и святая, Петрарка и Бригитта Биргер, в замужестве Гудмарссон. Оба были не римлянами, а иностранцами: Петрарка – флорентинцем, Бригитта – шведкой. Бригитта (Birgitta, Биргитта, по-шведски) Гудмарссон более известна как Бригитта Шведская. Аристократка по рождению и жена аристократа, она прожила с мужем двадцать пять лет, родила ему восьмерых детей, после чего решила вместе с ним совершить паломничество в Сантьяго-де-Компостела. Это случилось в 1341 году, ей исполнилось тридцать пять. В путешествии из Швеции в Испанию, что тогда было отнюдь не отпускным круизом, муж тяжело заболел. Бригитта дала обет посвятить себя Богу, если он выздоровеет. Чудо свершилось, муж встал на ноги, после чего Бригитта уговорила его постричься в монахи, а сама занялась организацией женского ордена. Муж послушался, потому что в это время Бригитту стала посещать Дева Мария с Сыном и давать ей всякие указания, а с Девой Марией христианин спорить не станет. Непосредственное общение Бригитты с Богоматерью и Иисусом стало известно при королевском дворе, а затем и по всей Европе, что сделало шведку знаменитостью. Будучи образованной, она писала по-латыни, и сказанные ей святые слова красочно транслировала в различных письмах, в том числе и к монархам. Она пыталась, в частности, примирить Эдуарда III Английского с Филиппом VI Французским. Из вмешательства в Столетнюю войну у нее ничего не вышло, короли оказались не столь послушными, как муж, и на письма не реагировали. Но их читали. Посещения Девы она красочно описала в книге «Откровения», которую писала всю жизнь, но так и не закончила. Латинский текст «Откровений» тут же распространился по Европе, был переведен на шведский, а затем еще на несколько языков. Книга – великолепный образец прозы, сентиментально-страстной, первый в ряду северных романов того особого рода, соединяющих трепетность с замороженностью, в который встают творения Сельмы Лагерлеф, Сигрид Унсет и Хербьерг Вассму. Женская нордичность, в Италии она имеет успех.

В 1349 году Иисус явился к ней в очередной раз и сказал: «Ступай в Рим, где улицы покрыты золотом и кровью мучеников; там пробудешь ты до тех пор, пока узришь папу и императора, которым должна возвестить ты Мои слова». Тем самым он указал Бригитте, что возвращение папы есть задача более актуальная, чем прекращение Столетней войны. Пребывание папы в Авиньоне противоречило идее la Chrétienté Карла Великого с центром в Риме, объединяющим все западное христианство. Бригитта в Рим и отправилась: там как раз проводился очередной Юбилей, из-за Авиньонского пленения и Черной смерти, самой страшной чумной пандемии в истории, в 1346–1353 годы опустошавшей Европу, вышедший бледным, не чета Юбилею 1300 года папы Бонифация VIII. Бригитта, женщина талантливая во всем, прибыв в Рим, стала устраивать яркие перформансы. Она, знатная аристократка, в одеждах, подобающих ее званию, вставала на колени у римских церквей и просила милостыню для нищих. Ничуть не менее эффектно, чем «Балканское барокко» Марины Абрамович с ее чисткой коровьих костей. С приездом в Рим известность Бригитты Шведской увеличилась, увеличилось ее влияние. О главной цели своего приезда она не забывала. В Рим Бригитта въехала при папе Клименте VI, к коему она взывала напрасно, так же как и к сменившему его Иннокентию VI. Вскоре к ее воззваниям, обращенным не только к папе, но и ко всей европейской общественности, то есть к королям (так как общественность – та часть общества, что активно участвует в его жизни, определяет основные направления его развития и пользуется наибольшим влиянием и уважением, то короли и были общественностью в средневековой Европе), присоединяется Петрарка. Совместные усилия интеллектуала и святой, ибо славу святой Бригитта, канонизированная вскоре после смерти, в 1391 году, заслужила еще при жизни, привели к какому-то результату только при Урбане V. В 1367 году папа под их давлением приехал в Рим. Город вроде как вздохнул спокойно, но папа долго в нем не задержался: Рим показался ему сущей дырой по сравнению с Авиньоном. Одни развалины. Прослышав о его намерении снова уехать, Бригитта явилась к Урбану и, увидев бесполезность уговоров, напророчила ему близкую смерть после того, как он покинет Вечный город. Урбан ей не внял, и 5 сентября 1370 года отправился в Авиньон. Приехав, он тут же заболел и 19 декабря умер. После него на престол в Авиньоне воссел Григорий XI, также француз.

[6] Померанец – цитрус слишком горького вкуса, чтобы его можно было есть сырым. Из него готовят вкусное варенье. Его сок, подобно соку незрелого винограда, используется для приготовления множества блюд. – Прим. автора.