Мои друзья медведи: читать начало книги онлайн

Игры бывают серьезными

Время от времени мои зверюшки разминались – устраивали рукопашные бои, лазали по деревьям, бегали друг за другом по лесу. Между собой они поддерживали постоянную звуковую связь, и стоило кому-нибудь из них забежать подальше, как через какое-то время оттуда уже доносилось характерное «чу-ф-ф, чу-ф-ф». Ему тут же вторили другие медвежата. Звуки эти обычно сопровождали наше продвижение. Я старался, как мог, подражать медвежатам, и они положительно реагировали на мои сигналы, принимая такой способ общения как должное.

В черничнике они чувствовали себя хозяевами. Каждый садился около облюбованного куста и принимался за дело. Сначала обрабатывались те ягоды, до которых мишка мог дотянуться ртом. При этом он смешно, трубочкой вытягивал губы, захватывая и обрывая отдельные ягодки. Когда обрывать было уже нечего, мишка начинал подвигать к себе кустики то правой, то левой лапой, захватывая их широко расставленными когтями. «Обработав» таким образом один участок, медвежонок переходил на новое место, и все повторялось сначала. В черничнике появились примятые участки – кормовые точки, характерные и для диких медведей, только размером поменьше.

Каждый раз медвежата кормились около двух часов, редко дольше, а потом начинали бродить по лесу или устраивались отдыхать. Во время кормежки они вели себя тихо, не играли, не мешали друг другу, всем своим видом как бы подчеркивая важность занятия. Я завидовал их степенности, невольно сравнивая поведение медвежат с нашим: ведь зачастую обед для нас является поводом для веселых встреч. Отдохнув час-полтора, медвежата вновь принимались за чернику, и, если я не уводил их насильно, кормежка продолжалась до самого вечера с регулярными перерывами на отдых или игру. Вскоре мишки перестали церемониться с черничными кустами и, пододвинув очередной кустик, обрывали ягоды вместе с листьями. Теперь они захватывали широко открытой пастью сразу целую веточку и протягивали ее через зубы. При этом обрывались почти все ягоды и часть листьев. Жевали они такую порцию вяло, быстро проглатывали и тут же обрывали ягоды со следующей веточки. Приходили мы на стоянку поздно вечером. Весь путь наш от ягодника до палатки был отмечен чернильными лепешками.

Питаясь черникой, медвежата почти ничего больше не ели. Лишь изредка кто-нибудь из них срывал листик лещины или клена, да по вечерам они нередко делали набеги на муравейники. Но когда у них появились резцы, – по два острых клиновидных зуба сверху и внизу, – мишки начали интенсивно поедать медвежью дудку – крупное зонтичное растение с мощным сочным стеблем. Увидит медвежонок такой ствол-дудку, подойдет, понюхает и, с хрустом надкусив стебель, наклоняет его к земле лапой и выгрызает сочную сердцевину, откусывая резцами большие куски. У маленьких медвежат резцы бывают так плохо развиты, что десны впереди долго остаются почти голыми, и при акте сосания они не травмируют сосков матери. Эта особенность имеет свои неудобства при добывании растительного корма. Но теперь этот недостаток был устранен – острые крепкие зубы-резцы выросли.

Мои наблюдения за формированием пищевого поведения медвежат в период поедания черники и добывания муравьев из земляных гнезд были закончены. Удалось выяснить принципиально важное обстоятельство. Для формирования нормального, обеспечивающего выживание в дикой природе пищевого поведения медвежатам не потребовалось обучения со стороны медведицы-матери через реакцию подражания. Можно полагать, что и в естественных условиях, в семье медведей, многие формы поведения зависят в большей степени от готовности, созревания медвежат к потреблению определенных естественных кормов и наличия контакта с ними в этот период. Конечно, тут играет определенную роль медведица-мать, но вряд ли делает она это умышленно, как иногда утверждают. Она просто приходит со своим семейством в те места, где питается сама, и в те сроки, к которым уже привыкла, а сроки эти как раз и совпадают с готовностью медвежат к добыванию определенного естественного корма. Весной, например, медведица идет в рано освободившиеся от снега угодья, хорошо прогреваемые солнцем. Здесь раньше, чем в других местах, начинают вегетировать злаки и другая травянистая растительность, и малыши получают первые уроки самостоятельного добывания пищи. Затем следует переход на окраины полей, лесные поляны, а на них бывает очень много небольших гнезд муравьев. Медвежата обучаются добывать этих насекомых, в чем достигают особого совершенства. Мамаша в это время здесь же питается снытью и подрастающей медвежьей дудкой. Позже медведица переводит семейство в черничник. Детеныши ее обучаются поедать чернику. И так до самой осени следуют кочевки с одного места на другое.

Конечно, нельзя думать, что реакция подражания в медвежьей семье играет небольшую роль. Это было бы неверно. Но малыши в определенном возрасте являются столь хорошо подготовленными к потреблению отдельного вида корма, что достаточно только обеспечить им контакт с этим кормом, чтобы сформировалось пищедобывательное поведение, в своей основе не отличающееся от поведения взрослых медведей. Эта важная особенность отмечалась нами в продолжение всего периода наблюдения за формированием поведения у медвежат. Естественно, особенность эта проявляется и у диких молодых медведей после того, как семья медведей распадается. У полуторагодовалых, отошедших от матери медвежат еще продолжает формироваться поведение, направленное на добывание отдельных растительных кормов (например, рябины, на которую в предыдущем году был неурожай, и т. п.), и проявляются элементы других форм поведения (социального, полового), которые не могли быть получены от матери через реакцию подражания.

Реакция страха

Еще когда я вытаскивал медвежат из берлоги, то обратил внимание на их оборонительную реакцию: от протянутой руки они забивались в самый дальний угол берлоги, фыркали, дрожали мелкой дрожью. Если я не шевелил рукой, они быстро успокаивались, и кто-нибудь из них начинал медленно, бочком, двигаться к руке. Но стоило ей пошевелить, как храбрец тут же отскакивал в свой угол. Из этого можно заключить, что уже в берлоге у медвежат двух-трехмесячного возраста существует реакция избегания, но выражена она слабо и, возникнув от какого-то раздражителя, быстро затухает. Иными словами, медвежата до определенного возраста не способны по-настоящему пугаться и быстро успокаиваются. Предположение это подтвердилось затем в процессе нашей работы с мишками. Каждый раз, попадая на новое место, после небольшой трусливой передышки малыши начинали обследовать все вокруг: заглядывали в каждую щелку, толкали лапами и царапали новые предметы, обнюхивали их и нередко пробовали на вкус. При этом внешний вид их выражал явное любопытство. Отдельные пни и камни, причудливо торчащий из земли, выбеленный солнцем еловый сучок, куски коры, выдолбленная дятлом у самого комля засыхающей елки дырка, невесть откуда затащенный на вырубку кусок пакли, шелестящие на ветру листочки обломанной ветром осиновой ветки – все, что попадалось на глаза вездесущим медвежатам, тщательно обследовалось. Они вдоволь меня позабавили, когда нашли неизвестно как попавший в лес старый ссохшийся ботинок. Строго соблюдая субординацию, сначала Тоша, потом Катя, а затем и Яшка с самым серьезным видом нюхали ботинок, лизали его со всех сторон, кусали, лазали лапой внутрь, долго там шарили и, ничего не выловив, совали в башмак как можно глубже голову, фыркали там, вытаскивали голову и вновь лезли лапой. Пока один медвежонок обрабатывал ботинок, другой стоял рядом и терпеливо дожидался своей очереди. Каждый из них не меньше двух минут возился с ботинком, а потом Яшка схватил его зубами и понес. Яшку тут же атаковала Катя, к ней присоединился Тоша, ботинок полетел далеко в сторону, а все три медвежонка устроили кучу малу.

Бывали случаи, когда во время прогулки к нам подходил человек. Малышей это вначале настораживало, а затем они, приблизившись к подошедшему, пробовали затеять с ним игру, проверяя когтями на прочность его одежду. Обычно это действовало, и посетитель ретировался. Но иногда приходилось убеждать, упрашивать умильно улыбающегося, растроганного «чудесной прелестью» человека. Длительные контакты с чужими для медвежат были вредны, но иногда какой-нибудь упорный «знаток животных» не желал взять в толк моих пространных объяснений, и тогда приходилось уходить, уводя за собой малышей. К счастью, такие встречи были очень редкими, а позже и вовсе прекратились.

Каждая прогулка приносила медвежатам новые впечатления, обогащала их представления об окружающей среде. Не ведая страха, подходили они к заинтересовавшим их предметам, которые чем-то выделялись на общем фоне, привлекали их внимание звуком или запахом.

Как-то мы шли по лесной тропинке. Свежий ветер гулял над лесом. Под его порывами лес кряхтел, ухал, натужно вздыхал, плакал старыми трещинами и трущимися друг о друга сучьями. Внезапно прямо перед нами сильно затрещало, и на тропу грохнулся огромный осиновый сук, сломанный ветром. Медвежата зафыркали, зачихали от страха, но тут же успокоились и бочком-бочком направились к упавшему суку. Понюхали, полазали около него, пожевали молоденькие листочки и спокойно направились дальше. Испуг их был коротким. Любопытство оказалось сильнее страха. И хотя каждый новый резкий звук настораживал, а иногда и пугал медвежат, эта настороженность вскоре уступала место любопытству. У зверюшек проявлялось исследовательское поведение. Так длилось до середины июня. Когда медвежатам минуло пять месяцев от роду, я стал замечать, что они все более осторожно воспринимают новые предметы и звуки. Если их что-то беспокоило, они тут же бежали к ближайшему дереву и нередко взбирались на него. При этом шум от медвежат, их фырканье, царапанье когтями по коре дерева были далеко слышны. Если я оставлял медвежат одних, а потом пытался подойти к ним, не подавая звукового сигнала, мое появление всегда вызывало у них панический страх. Однако, знакомое пощелкивание языком быстро меняло картину. Малыши буквально съезжали с деревьев и с веселым фырканьем бежали навстречу.

От опасности – на дерево

Одежда моя состояла из штормовки защитного цвета, таких же брюк и резиновых сапог. В холодную пору поверх штормовки я надевал серую шерстяную куртку. На голове была серая шляпа. Изредка в местах, где было посуше, я менял сапоги на кожаные бродни, которые сшил сам. Обувь эта была легкой и удобной. Медвежата привыкли к моему облику и, если я находился от них не далее 20–30 метров, хорошо узнавали меня в лицо. Чтобы проверить их реакцию на мою внешность, я уходил в кусты, появлялся в другом месте, но не дальше тех же 20 метров, и это не вызывало у малышей беспокойства. Услышат шум, посмотрят в мою сторону – и продолжают заниматься своим делом. Стоило мне отойти на 50–70 метров в сторону, а потом выйти на открытое место и начать двигаться к медвежатам, как они сразу настораживались, становились на задние лапы, беспокойно фыркали, разворачивались, бежали к ближайшим деревьям и с шумом карабкались на них. Дальнейшее молчаливое движение в сторону медвежат пугало их еще больше, и они забирались на самые вершины. Когда я подходил совсем вплотную, они узнавали меня и начинали спускаться, но при этом все еще недоверчиво фыркали. Так удалось выяснить, что маленькие медвежата хорошо различают знакомые движущиеся предметы в «лицо» на расстоянии до 30 метров, но пугаются, если такие предметы находятся на большем от них расстоянии. В стойку медвежата становились довольно часто. В возрасте двух с половиной месяцев они во время игры становились на задние лапы, приподнимались на цыпочках и всей своей тяжестью обрушивались на партнера. Но уже первые выходы в естественные угодья показали, что медвежата становятся в стойку, как правило, тогда, когда их что-то беспокоит. Если медвежонок отставал, уходил немного в сторону и терял из вида «семью», он начинал беспокойно фукать и, становясь на задние лапы, вертел во все стороны головой, стараясь кого-нибудь увидеть или услышать. Резкий крик сойки, впервые услышанный дробный стук дятла, треск сучка, голос и звуки шагов идущего человека, цоканье белки, всевозможные шорохи, а также свежий запах лося или медведя непременно вызывали у медвежат положение «стойка на задних лапах». Постояв так около пяти секунд, редко дольше, медвежонок успокаивался – значит, ничего опасного не обнаружил – и вновь принимался за прерванное занятие. В других случаях после короткой стойки он бежал к ближайшему спасительному дереву. Стоило одному из медвежат испуганно фыркнуть и побежать к дереву, как два других тут же следовали его примеру.

Как-то мы все четверо кормились в черничнике. День был пасмурный, постоянно моросил мелкий дождь. Все вокруг промокло насквозь. Вначале я пытался прикрыться небольшим куском целлофана, который носил с собой, но дождевая пыль оседала вокруг, превращаясь в крупные тяжелые капли воды. Стоило начать двигаться, как они горохом сыпались с кустов, с высокой травы – отовсюду! Целлофан не помогал. Струйки воды затекали в сапоги, в рукава, за воротник – все пропиталось холодной водой. Не было никакой возможности писать что-нибудь, да и желания не было. Сырой лес тоскливо молчал, погрузившись в ватную дремоту. Лишь медвежата не страдали от этой прохладной купели – шерсть надежно защищала их тело.

Самая высокая точка тела стоящего медведя – холка. Она прикрыта густым пучком длинных волос. От холки волосы растут в радиальном направлении, так, что попадающая на них вода скатывается во все стороны: к голове, к хвосту и по бокам – по направлению растущих жестких остевых волос. Довольно густой мех почти не пропускает воду. В дождь медвежата время от времени энергично встряхиваются, освобождаясь от излишков воды, и чувствуют себя прекрасно. Я позавидовал рационально скроенной шубе малышей и с нетерпением ждал, когда они, наконец, насытятся, чтобы уйти к спасительной палатке. С унылой тоской я вспоминал то время, когда маленькие медвежата в пасмурные, дождливые дни почти ничего не ели, отлеживались, отсыпались, пережидая непогоду. Теперь же наоборот, казалось, что дождь, прохладный сырой воздух только прибавляют им активности. Я окончательно замерз, по телу гуляла знобкая дрожь, а медвежата переходили от одного кустика черники к другому и спокойно их обрабатывали. Вид их выражал сплошное удовольствие.

Только сейчас я узнал, как много черники может съесть маленький медвежонок, если он кормится в спокойной обстановке. Я уже собирался уходить, так как не было видно конца мерному чавканью медвежат, как вдруг все они встали на задние лапы и замерли. Я прислушался, но ничего не услышал. Неожиданно зверюшки все разом напролом, путаясь в густом черничнике, бросились к деревьям. Тоша и Катя с разных сторон ствола, обгоняя друг друга, полезли на толстую ель, а Яшка влетел на березу и сразу все замерло. Сквозь мерный шелест падающих капель до меня донесся неясный чавкающий звук. Прошло немного времени, и совсем рядом треснул крупный сучок. Я присел, пригляделся и увидел вначале длинные серые ноги, а затем и самого нарушителя лесного покоя – лося. Он, конечно, слышал возню медвежат, но не побоялся подойти ближе и теперь стоял, как изваяние, прислушиваясь. Прошло не меньше минуты, прежде чем лось – молодой самец с рожками-шпильками – медленно повернул голову, стронулся с места и побежал подпрыгивающей рысью, смешно переставляя ноги-ходули. От шума, который он создал, медвежата полезли еще выше, и я не на шутку испугался за них – как бы кто не свалился вместе с тонкой, ломкой вершинкой в обнимку. Но все обошлось благополучно. Я подал серию позывных сигналов, с трудом ворочая сводимой судорогой челюстью, медвежата спустились с деревьев, и мы пошли к своему стану. Поблагодарив про себя бродягу-лося, не разбирая дороги, зашагал я по лужам, смело цепляясь за ветки деревьев, склонившихся к тропе и щедро поливавших меня капелью. Это меня не беспокоило – вымокнуть сильнее я уже не мог.

В палатке я быстро разделся и нырнул в спальный мешок. За стенками все так же мерно шелестел тихий дождь, слышалось близкое посапывание мгновенно уснувших мишек. Надвигалась короткая летняя ночь. Я дал волю своей лени и, решив заполнить дневник утром, заснул.

Проснулся я от того, что кто-то из медвежат сильно тряс палатку. Быстро выглянул и невольно зажмурился – глаза ослепило яркое солнце. Медвежонок, дергавший за оттяжку, давно убежал, и я не смог рассмотреть, кто это был. Быстро оделся, поел и вылез наружу. Солнце только начало пригревать. От размякшей, набухшей земли поднимался легкий парок и тут же таял. Чисто вымытый лес отдавал звонким эхом. Птицы пели на все лады, а со стороны деревни слышались мычание коров, лай собак и петушиные крики. Настроение было отличное. Хорошо себя чувствовали и медвежата. Не дожидаясь меня, они ушли на край овсяного поля и там кормились молодыми сочными проростками. Тоша ел лежа, а Катя и Яшка сидя. Я сел на солнышке, попеременно подставляя то один, то другой бок теплу. Завидев меня, медвежата поднялись и направились по знакомой тропе в лес, на черничник. Я поплелся сзади, на ходу делая записи основных событий вчерашнего дня. Уже около самой границы заповедника медвежата вдруг испуганно, с шумом бросились на первые попавшиеся деревья. В этом месте проходила лесная дорога. На дороге раздался храп, треск и… голос человека. Медвежата полезли к самым макушкам. Я пригляделся и за частоколом мелкого кустарника, отделявшего дорогу от высокоствольного леса, увидел верхового. Ехал главный лесничий заповедника. Ему с трудом удалось справиться с испугавшейся лошадью. Мы обменялись несколькими фразами. Он что-то упомянул насчет «медвежьей семьи» и поехал дальше, а я стал свидетелем первого по-настоящему сильного испуга медвежат.

Чтобы отозвать их с дерева, я отходил, подавая звуковой сигнал, затем подходил и вновь отходил, а они все сидели наверху, удобно пристроившись на сучьях, крутили головами, смотрели вниз и не спускались. Впервые медвежата сидели на деревьях так долго – 27 минут. Обычно они спускались сразу, едва взобравшись на дерево, или через 3–5 минут, если чего-нибудь сильно пугались. В этот же раз, просидев так долго, они осторожно спустились, с оглядкой вышли на дорогу, походили по ней, понюхали следы лошади и только тогда пошли за мной.

В журчащем ручье, полноводном от вчерашнего дождя, мишки, поднимая каскады брызг, искупались, попили воды и пошли в лес. Как только мы вошли в лес, они начали играть, бегать друг за другом. Особенно усердствовал Яшка. Уже второй раз я видел, как он, возбужденный, носился кругами, вскакивал на 1–2 метра на то или иное дерево, тут же съезжал с него, уносился на 80—100 метров в сторону и вновь возвращался, с треском ломая попадающиеся на пути сухие сучья. Ни Катя, ни Тоша участия в игре не принимали, хотя Яшка дважды каждого из них приглашал, прыжками подступаясь к ним и раскачивая головой. Но вот мы пришли на черничник – и медвежата притихли, занялись сбором урожая.

И все же зверюшки мои в тот день вели себя странно. Обычно, еще только заслышав шаги приближающегося человека, они проявляли беспокойство – убегали в лес. Я уходил вместе с ними, и встречи с людьми не происходило. В квартале, где медвежата кормились черникой, располагались пробные площади ботаников, и люди ходили здесь довольно часто. Но нас никто не видел, не подозревая, что мы здесь обитаем.

Первая неожиданная встреча произошла с моей женой. Ни я, ни медвежата не услышали, как она подошла со стороны леса, присела в черничнике и долго за нами наблюдала. Потом встала и тихонько пошла к нам. Я увидел ее, когда нас разделяло 20–25 метров. Медвежата, каждый сам по себе, спокойно ели чернику. Шум, создаваемый движущейся женщиной, они, конечно, слышали, но никак на него не прореагировали. Уже не таясь, жена пошла к Тоше. Он глянул на нее, подошел, понюхал, присел рядом и стал обсасывать чернику – никакой реакции. Мы обменялись с женой двумя-тремя жестами, и она ушла. Медвежата как будто и не видели ее ухода. Через полчаса со стороны поселка раздались громкие голоса людей, звонко покатившиеся по притихшему лесу: оттуда шли трое сотрудников заповедника. Но медвежата и на этот раз не проявили реакции страха и продолжали есть чернику. Я встал и, подавая звуковой сигнал, попытался увести их в лес, однако мои старания оказались тщетными. Малыши все так же спокойно ели чернику. Люди заметили их и, негромко переговариваясь, подошли ближе. Тоша и Катя перестали есть и направились к подошедшим молодым ребятам, но, не дойдя до них 2–3 метров, остановились, покрутили головами, усиленно принюхиваясь, и спокойно отошли. Зная о моей работе, люди, не задерживаясь, ушли, но не прошло и 20 минут после их ухода, как на просеке показались две женщины. В этот день нам как никогда «везло» на посетителей! Женщины увидели медвежат, заговорили со мной. Мы перекинулись несколькими негромкими фразами. Меня очень удивило и было непонятным то безразличие, с которым медвежата относились на этот раз к людям. Ведь в другое время они, как только слышали голоса людей и их шаги, непременно забегали в лес.

Одна из женщин стала собирать ягоды и немного подвинулась к медвежатам. От ее внешне малозаметного движения Тоша и Катя, что были поближе, разом шарахнулись в сторону! Насторожился и тревожно зафыркал Яшка, кормившийся в самом дальнем углу ягодника. Значит, мишки все же наблюдали за людьми и были начеку. Женщины сразу ушли. Зверята кормились еще целых 3 часа, а потом тут же в черничнике завалились спать. Они спали, а я по-прежнему ломал голову над их изменившимся оборонительным поведением. Ближе к вечеру, когда сотрудники стали возвращаться из леса, спокойно кормившиеся до того медвежата, как обычно, задолго до их появления насторожились, зафыркали и убрались в лес. Так что нас никто из проходивших уже не обнаружил. Все стало на свои места. Причиной необычного поведения медвежат, по всей видимости, явился сильный испуг от утренней встречи с всадником, и этот случай на некоторое время заметно повлиял на них, изменив их оборонительную реакцию. Лишь после сна торможение было снято, и поведение мишек стало обычным. Может, были тому и другие причины, но мне их не удалось отметить. Во всяком случае, таких «срывов» в поведении у медвежат больше не приходилось наблюдать.

Экскурсия наша заканчивалась. Я собрал палатку, загрузил рюкзак, оглядел по старой привычке место своей многодневной стоянки и пошел домой. Мишкам предстояло несколько дней посидеть в клетке, а мне – подвести краткие итоги наблюдений. Мы благополучно добрались до Центральной усадьбы, медвежата получили первую порцию своей каши, а мне была устроена настоящая баня – меня нещадно поливали горячей водой прямо во дворе так, что я всерьез забеспокоился за целостность отвыкшей от такой процедуры кожи.

Просмотр этограмм показал, что формирование пищевого и оборонительного поведения у медвежат происходит не только в тесной взаимосвязи друг с другом, но и существенно отличается продолжительностью течения реакций в зависимости от возраста зверюшек. Пассивно-оборонительное поведение 4—5-месячных медвежат чаще не имеет полной, выраженной формы. Обычно проявление оборонительного поведения у медвежат этого возраста ограничивается ориентировочной (стойкой на задних лапах, ориентацией на поступивший сигнал) и ориентировочно-исследовательской (просматриванием места возникновения сигнала, прислушиванием, исследованием запаха) реакциями, а если и проявляется конечная реакция оборонительного поведения, – избегание, – то протекает она недолго. Только что испугавшийся медвежонок быстро успокаивается. Наоборот, поисково-исследовательское поведение в этот же период преобладает над проявлением всех других форм, что весьма выгодно сказывается на формировании пищевого поведения. Частые перемещения с места на место, безбоязненное обследование новых предметов значительно повышают число контактов подрастающего животного с компонентами окружающей среды, облегчая тем самым процесс обучения за счет обогащения поступающей информации. Такое поведение повышает возможность отбора наибольшего числа пищевых компонентов естественной среды. В возрасте 5 месяцев заметно возрастает как число выраженных реакций избегания, так и продолжительность их течения во времени. Проявляется весь комплекс оборонительного поведения, ориентировочная или ориентировочно-исследовательская реакция – оценка ситуации – повышение возбудимости – реакция избегания. Но к этому возрастному периоду уже образуются сложные формы биологического поведения, направленные на добывание и потребление многих основных видов естественных кормов, и защитные реакции оборонительного поведения лишь повышают возможность выживания молодняка, уже не являясь существенным тормозом в формировании пищевого поведения. Известно, что проявление оборонительных реакций подавляет пищевое поведение. Нередко можно видеть, как обеспокоенный медвежонок поднимается в стойку, забывая в это время жевать зажатый во рту, только что сорванный лист дягиля.

Как-то меня вызвал директор и сообщил, что одного медвежонка нужно отправить в Москву, на ВДНХ, для показа публике. Мы долго обсуждали эту проблему и решили отвезти Тошу как самого сильного, самого красивого, в общем – самого типичного русского медведя. А Яшку оставили, чтобы посмотреть, как этот недоразвитый в раннем возрасте медвежонок сможет подготовиться к зиме. О Кате разговора не было: самочку мы, разумеется, оставляли. Я выпросил у начальства десятидневную отсрочку – уж очень хотелось посмотреть на медвежат в лесу в последний раз в полном составе. Получив разрешение, мы все в тот же день ушли в лес.

В начале похода мне показалось, что той прочной связи между нами, которая наблюдалась раньше, уже нет. Чтобы проверить свои предположения, я начал то убыстрять шаг, то замедлять его и отмечал реакцию медвежат, а точнее, дистанцию, которую они поддерживали со мной во время движения. Позже, просматривая записи, я выяснил, что медвежата в периоды спокойного и медленного передвижения стимул-объекта (т. е. меня) нередко отставали на 30 и даже 50 метров, копались в лесной подстилке или грызли стебли медвежьей дудки, а потом бегом меня догоняли. Если я шел очень быстро, они не отставали и выдерживали дистанцию в 5—15 метров. На остановках мишки разбредались, а иногда и заходили довольно далеко в лес, чего раньше я за ними не замечал. Если я в это время уходил, они через 10–15 минут нагоняли меня, двигаясь точно по моему следу. Вид их был при этом спокойный, как будто мое отсутствие их вовсе не волновало. Я понял, что запах моих следов приобрел для них не меньшее значение, чем внешний вид. Еще раньше, в возрасте 5 месяцев, медвежата отыскивали меня по следу, если я уходил недалеко, но сильно волновались, часто сбивались с направления и тогда устраивали настоящие концерты с воем и рявканьем. Теперь, в возрасте 6 месяцев, их поведение заметно изменилось. На другой день я попытался сбить их со своего следа и быстро ушел вперед, пока они копались в куче сухого хвороста. Сделал круг в 50 метров диаметром, два раза быстро прошел по нему и прыгнул на наклонную валежину, удобно торчавшую из ближайшего завала. Перешел по шершавым бревнам лесной завал, спрыгнул на землю и ушел по прямой линии через лес на 250–300 метров вперед. Подломив густой куст лещины, я сел на него так, чтобы можно было хорошо видеть то место, откуда я только что пришел. Прошло 40 минут. Медвежата не показывались. Я решил подождать: может быть, они устроят очередной «концерт», и тогда их должно быть слышно. Но из леса по-прежнему не доносилось ни звука. Я прождал еще полтора часа, сидеть дольше уже не имело смысла, и пошел назад, почти уверенный в том, что мишки давно убежали или к избушке на «Мартиновы Нивы», откуда мы пришли, или к Центральной усадьбе, до которой было километров 6 и откуда были слышны кое-какие звуки. Каково же было мое удивление, когда я, подходя к тому месту, где старательно путал свои следы, услышал знакомое тревожное фырканье медвежат! Лишь только я подал звуковой сигнал, как вся тройка не замедлила явиться. Вид у всех был веселый, спокойный. Мое отсутствие вовсе не повлияло на них отрицательно. Этот урок не пропал даром, и впоследствии, если мне нужно было по каким-то делам отлучиться из леса, я «терял» медвежат и, выждав на своем следе пару часов, уходил в ближайшую деревню.