— Нет, — сказала она, когда Макс протянул руки к поясу трусов. — Нет. — Она взяла его руки и отправила их куда-то под разлив лилового цвета. — Еще ниже, — сказала она спустя мгновение. — Да, вот здесь. М-м-м-м…
Он ласкал и гладил ее, подбираясь к середине бедра, когда из-под трусов показались буйные иссиня-черные заросли. Это было странно, ибо всему свету Элен представлялась светлой блондинкой. Но Макс вел себя так, словно обнаружил неоценимое сокровище, начав исступленно ласкать эти заросли, что-то при этом ласково мурлыкая. За это время Макс успел одной рукой стянуть с себя рубашку. Теперь он одним плавным движением выскользнул из штанов, которые на какой-то момент стали похожи на две стоящих ноги, пока не сложились и не распластались по полу, как две змеи. Макс вдруг извернулся, и голова его оказалась у певицы между ног. Плоть сомкнулась вокруг его лица, когда он занялся вожделенным предметом.
— Но я не… я хочу сказать…
— Все нормально. — Голос Макса звучал приглушенно. — Я просто хочу показать, как высоко я ценю великое искусство.
Язык у него, видимо, был цепким, как обезьяний хвост, и верхняя часть Элен исчезла из поля моего зрения. Я едва не растянул мышцы шеи, стараясь изогнуться под нужным углом, не говоря о том, что у меня возникла эрекция, тоже требовавшая внимания. Макс неутомимо сновал по Элен вверх и вниз, и у меня от одного только наблюдения заболела челюсть. Он снова вклинился между ее ног, обхватив загорелыми руками ее бока. Голова, окруженная водами дрожащей плоти, — Макс казался тонущим моряком, потерпевшим крушение, а Элен — то ли спасительным плотом, то ли губительной пучиной. Наконец, по ее телу пробежала волна, и она произнесла каким-то тевтонским голосом:
— Ты мне нужен.
Теперь я увидел, как Макс надевает презерватив на свой член. Он оказался длинным, с выбухающей веной у основания, но был таким бледным по сравнению с остальным телом, что казался искусственным. Бежевый презерватив только усилил это впечатление. Но чувствительность у члена оказалась восхитительной. Хватило одного прикосновения пухлой руки Элен, чтобы член стал твердым и несгибаемым, словно крючок вешалки. После этого с груди Элен, словно рухнувший мост, слетел бюстгальтер, и желеобразные груди распластались по бокам. Макс принялся сосать жирный сосок и делал это до тех пор, пока Элен не застонала, после чего нырнул головой между грудями. Вот откуда исходит ее вокальный дар. Правда, один певец говорил мне, что голос идет из живота; в этом случае Элен можно считать звездой. Когда же он, наконец, овладел ею, то было такое впечатление, что он наполовину исчез. Ягодицы его напрягались, когда он совершал движение вверх. Одна моя рука была в кармане и тискала член. Думаю, что я кончил одновременно с Максом — Элейн Добсон назвала бы это мужской солидарностью.
Это было превосходное знакомство с Мемфисским оперным театром. В течение следующей недели я посмотрел еще два подобных спектакля — Макс ухитрился влезть во все дырочки и отверстия, какие только есть у женщины: носом под мышку, языком в ухо, пальцем в попу — список можете продолжить сами. Она, правда, ни разу не села верхом на него, да и вообще она сама почти не двигалась. Правда, она тряслась и дрожала, но там было чему дрожать.
Незадолго до весенних каникул Макс привел ее на факультетскую вечеринку. Не имея никаких дел с кафедрой музыки, я на самом деле до сих пор видел Элен только в ее голой плоти и через стенку. Это было в какой-то степени ошеломляюще — видеть ее одетой, более того, это было еще более непристойно, так как я знал, что находится под одеждой. А она и в самом деле была хороша. У Макса был дар выявлять в женщинах их сексуальные черты или заставлять их чувствовать себя сексуальными, что в конечном итоге одно и то же. На вечеринке, которую устраивал Грег Пинелли, расплачиваясь за свое уклонение от этой обязанности в течение семестра, она появилась в наряде оперной дивы — в облегающем длинном красном платье с неумеренно открытой грудью. На ней были высокие, до колен, тесные сапоги, плечи были обнажены, а на золотистых волосах, помогай мне бог, красовалась тиара. В ней было что-то невероятно чувственное, особенно на фоне других гостей, одетых в слаксы и отдающих должное колбаскам, наколотым на зубочистки.
Элен оценивающим взглядом обводила комнату. Это была моя идея — пригласить Макса, с которым Грег был почти незнаком. Но идея взять с собой Элен целиком и полностью принадлежала Максу, хотя ее Грег не знал вообще. Но Грег был способен приспосабливаться к любым обстоятельствам. Он сразу же выяснил имя гостьи и представил ее гостям. По мере этих представлений ранг Элен повышался: от преподавателя музыки и любительницы пения до артистки. Она с достоинством кивала каждому следующему гостю, и на лице уютно, как мурлычущий кот на диване, устроилось донельзя довольное выражение.
Макс вел себя как полноправный собственник, как продюсер, представляющий на суд публики новую звезду. Не думаю, чтобы Элен это заметила. Если бы она обратила на это внимание, то ощутила бы раздражение. Есть разница между менеджером и импресарио, и эта разница касается умения отдавать должное искусству, ценить его достоинство. Макс играл роль импресарио, выходя из нее только в те моменты, когда оказывался в непосредственной близости от Элен — флюиды ее тела производили на него поистине странное действие. В этой непомерно вздутой груди, огромных оголенных руках было действительно что-то смутно угрожающее. Икры Элен походили на ножки рояля, втиснутые каким-то непостижимым образом в высокие сапожки, абсурдно изящные для ее необъятного размера. Когда она кивнула нам со Сьюзен, а потом повернулась к нам своим затянутым в платье задом, Сьюзен шепнула:
— Платье ей, наверное, застегивали плоскогубцами.
— Тсс.
Должен признаться, что эта женщина вызывала во мне трепетное, смешанное с ужасом благоговение. Но было и нечто другое, какое-то желание выставить ее в смешном виде, высмеять ее, ткнуть пальцем в ее толстое брюхо или увидеть, как трещит по швам ее платье. Думаю, такое же чувство бывает у человека, рассматривающего памятник: некоторые склоняют голову в благоговейном почтении; некоторые изо всех сил сдерживают желание бросить в монумент камень. Есть еще третьи, одержимые неизлечимой склонностью к передергиванию и иронии, — их при таком созерцании обуревают оба противоположных чувства. Что есть такого в толстой женщине, что буквально вопиет «ПНИ МЕНЯ!», когда она наклоняется?
Грег радушно суетился, ставя новые тарелки с зубочистками, наполняя бокалы и непрерывно тараторя. Среди нас было с полдюжины гостей, прямо не приглашенных, и Грег чувствовал себя обязанным занимать их всех беседой. Один раз зазвонил телефон, и Грег пошел на кухню, чтобы ответить. Он вернулся немного сконфуженный.
— Здесь есть кто-нибудь по имени Джейми? — спросил он.
В Юге, как и в телефонных сетях, есть что-то для меня полностью непостижимое. Каким-то образом неверное соединение номеров перешло к Грегу, и с тех пор кредиторы Джейми перестали нас тревожить.
Ближе к концу вечера Элен согласилась спеть. Для этого не понадобилось ее упрашивать — на самом деле, думаю, она давно к этому привыкла. Макс посовещался с Грегом, и в комнате освободили немного места для стереосистемы. Немного позже Макс шептался с гостями, добросовестно рекламируя певицу, как и положено импресарио. Он усадил Элен на диван, вручив ей бокал красного вина, и так как я оказался рядом, то мне, волей-неволей, пришлось о чем-то с ней говорить. Сидели мы теснее, чем принято у обычных собеседников. Элен своим весом создала в подушке дивана глубокий каньон, и я беспомощно скатился к ней по склону этого оврага, столкнувшись с ней на дне.
Поначалу она милостивым кивком дала понять, что заметила мое присутствие, но ничего при этом не сказала. Так как меня уже представили, я не мог протянуть ей руку и представиться снова. Я испытывал неловкое чувство оттого, что слишком интимно знал женщину, с которой ни разу в жизни не разговаривал. Я мог бы нащупать какую-нибудь нейтральную тему о погоде (капризная), о времени года (начало марта), об университете и его сплетнях (это было рискованно, так как я не знал, к какой партии принадлежит Элен). Сам не знаю, почему я испытывал такие затруднения и не мог начать болтать, ведь я уже больше трех лет прожил на Юге, где каждый ребенок знает, как поддерживать очаровательную беседу ни о чем. Но стоило мне посмотреть на эту сидевшую рядом со мной римскую царицу, как всякие глупости насчет ранней весны застывали у меня на губах. Моя попытка отодвинуться от нее привела к тому, что я увяз в расселине еще глубже; теперь и мои ребра оказались тесно прижатыми к ее покрытому теплыми подушками боку. Какая же она была мягкая. Мне явилась сумасшедшая мысль: она ничего не чувствует и заметит, что что-то не так, только если я наполовину окажусь под ней.
— У дивана Грега замечательно скроенные подушки, не правда ли?
Признаюсь, это было не слишком воодушевляющее начало, но отдайте мне должное — я констатировал почти очевидное; кроме того, мною овладела навязчивая мысль об упругих деформациях.
— Диван? — Слова были произнесены глубоким и мелодичным голосом, как будто предмет Греговой мебели был вступлением к арии. Она величественно вскинула брови.
— Мне кажется, что я мог бы утонуть в нем навсегда. Я хочу сказать, что на нем очень удобно. — При этом я изо всех сил постарался выбраться к спинке этого злосчастного дивана, но снова сполз вниз к обильным бедрам Элен.
Мы начали оживленно обсуждать, чем набивают подушки; она оказалась весьма сведущей в этом деле. В Японии, сказала Элен, подушки набивают сушеными бобами, в Индии люди подкладывают под голову деревянные поленья. Единственный достойный вклад в этот разговор я смог внести, пользуясь услышанным от Макса фактом, что иногда подушки набивают человеческими волосами. Элен предпочитала гусиные перья, на них просто восхитительно лежать. При этом она пожала своими молочно-белыми плечами, еще сильнее обозначив промежуток между грудями, похожий на бездонный провал в подушке дивана. При каждом дыхании эта масса вздымалась над животом, как мясистые белые облака над горным ландшафтом. Вид был головокружительный.
К моему счастью, ее позвали петь. Когда она встала, диван принял свою обычную форму и меня резким толчком снова выбросило на плоскую равнину. Сьюзен, которая до этого болтала с Элейн Добсон, встала и заняла освободившееся место, как только был объявлен номер. Скромная попка Сьюзен почти не повлияла на контур дивана. Она слегка подалась вперед и положила руки на колени — села как следует в добрых шести дюймах от меня. Настало время концерта.
Выступление Элен произвело неизгладимое впечатление и подвело вечеру черту. Как говорится, ничто не кончается, пока поет толстая женщина. На самом деле ее голос оказался не таким убедительным и сильным, как обещала ее фигура. Она выбрала Un bel di из «Мадам Баттерфляй» — драматичную, звенящую, сильнейшую арию. Временами казалось, что в теле Элен находится несколько маленьких женщин, заточенных под слоями плоти. Мэриэн говорила мне, что у нее было такое чувство, — вероятно, именно поэтому она до сих пор упорно сидит на диете.
Я оглядел комнату. Франклин Форстер рассеянно присутствовал, попеременно гладя то свою бороду, то волосы жены, как всегда сидевшей у него в ногах. Если есть граница между обожанием и унижением, то именно на ней находилась Джейн — словно арестованный подозрительный иммигрант. Лицезрение женщин Макса приводит мой ум в скабрезное состояние, и я от нечего делать стал думать, как выглядит половая жизнь Форстеров. Много ли Джейн действовала руками, или Франклин сам снисходил до ручной работы? Садилась ли она на него верхом, чтобы поберечь его больную спину, или эта поза казалась ему недостойной? Играла ли какую-то роль его патрицианская борода, или такое входило в противоречие с антисодомитским законодательством штата Миссисипи?
Джон Финли, прямой как палка, сидел на плетеном стуле, а его жена Кэрол — в такой же напряженной позе — занимала кресло. Они выглядели точь-в-точь как в кадре «Американской готики», только у Кэрол не было в руках вил. Судя по всему, Кэрол знала о неверности Джона; другого объяснения леденящей отчужденности между ними у меня нет. Они выглядели настолько отчужденными, насколько могут быть муж и жена, но в то же время очень близкими друг другу. Выражение лица Джона напомнило мне старые рассказы Джона Ликока — о том, каково быть глубоко приниженным. Не знаю, где сейчас парил его дух, — вероятно, в студии нимфоманки-правоведа, уже названной в честь Форстера и компании «гнездом любви». Выражение лица Кэрол читалось легче: оно было мрачным. Элен продолжала петь.
«Музыка обладает колдовской властью умирять сердца дикарей», — писал Поп. Насколько я знаю, Поп никогда не жил половой жизнью.
Отрешенно не замечая никаких плотских течений, Бенджамин Дальримпль, словно мертвый Будда, сидел прямо напротив поющей Элен. Его узловатые руки покоились на коленях, глаза закрыты — он внимал только музыке Пуччини; по крайней мере, так казалось до тех пор, пока Элен не сделала паузы после особенно высокого крещендо и не послышался тихий храп, подчеркнувший паузу. Я посмотрел на Сьюзен — она прикусила губу, чтобы не расхохотаться. Жаль, что она не может заодно прикусить губу и мне.