Основание современных государств: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все демократические основы прославляются как источник, в котором соединяются воля народа, суверенитет и политический порядок. Однако созыв нового, суверенного конституционного собрания также часто воспринимается с большой опаской по нескольким причинам. Во-первых, многие представители элиты, да и граждане в целом, уже не верят в то, что «народу» можно доверить разработку новой конституции, поскольку он уже не является достаточно добродетельным. По этой причине лучше «хромать» со старой конституцией, которая, возможно, утратила резонанс среди граждан, чем рисковать, призывая к новому конституционному съезду. Кроме того, прочный политический порядок со временем создает собственную легитимность, поскольку граждане предпочитают политическую стабильность рискам, связанным с изменением приверженности государства трансцендентным социальным целям. Эта глубоко консервативная перспектива объясняет, почему древняя английская Конституция и Конституция США пережили множество политических кризисов: Обе они нашли способы постепенно изменять условия первоначального основания, не пересматривая в один момент весь набор институтов, прав и принципов, связанных с их государствами.

Связанная с этим, но более фундаментальная причина нежелания проводить новый съезд заключается в том, что граждане (и, конечно, политическая элита) понимают, что для успешного учреждения необходимо решить множество сложных вопросов, включая решение дилеммы открытия, что делает результат нового конституционного съезда весьма рискованным и непредсказуемым. Например, при новом учреждении необходимо пересмотреть концепцию народа, заново сформулировать трансцендентную социальную цель, пересмотреть понятие народного согласия. Все это становится условными результатами, которые вполне могут отличаться от тех, что действуют сейчас при старом режиме. В ходе этих переговоров под сомнение будут поставлены все мифы, функции и абстракции, окутывавшие предыдущее основание демократической славой. Американские дети в рамках школьного обучения раскрашивают флаг Бетси Росс или приклеивают индюков в День благодарения к окну класса, приобщаясь к американской политической культуре. Как будет выглядеть эта индоктринация в разгар полномасштабного конституционного съезда?

В любом случае, новый конституционный съезд, если бы он проводился в США сегодня, был бы гораздо более свободным и открытым, чем в 1787 г. в Филадельфии. Такой съезд был бы и увлекательным политическим театром, и, несомненно, вызвал бы большую тревогу в обществе. Кроме того, он, скорее всего, не смог бы породить те мифы и абстракции, которые скрепляют народ. Все эти причины в конечном счете сводятся к пониманию, иногда явному, но часто подразумеваемому, что воля народа может быть опасным и ненадежным действием, когда она действительно воплощается в жизнь. И это объясняет, почему основанию государства почти всегда предшествуют революции: Мотивация основания должна быть очень высокой.

Недемократические государства подвергаются аналогичным рискам, если пытаются провести рефундацию, но новая конституционная конвенция практически немыслима, поскольку трансцендентное социальное назначение государства уже определено и перманентно заложено в конституции и государственных институтах. В недемократических государствах, в отличие от совершенствования конституции, необходимо правильно управлять образованием и политической ориентацией населения. Для демократических государств приоритеты, как правило, меняются местами, но, тем не менее, формирование у граждан убеждений, поддерживающих демократию, имеет большое значение. Собственно, именно потому, что демократические элиты опасаются, что им не удалось сформировать у своих граждан соответствующие установки, они с такой тревогой относятся к новому конституционному созыву.

Как уже отмечалось, недемократические основания неизменно предполагают необходимость просвещения народа даже после того, как он дал согласие на образование нового государства. Поскольку народ не вполне и не вполне правильно понимает трансцендентное социальное назначение, которое он, тем не менее, заложил в новое государство, одной из наиболее актуальных задач после основания является улучшение его понимания. Разумеется, предполагается, что и сам народ горячо желает этого. Это просвещение признается одной из важнейших функций нового государства.

С другой стороны, демократические государства исходят из того, что воля народа естественным образом и в полном объеме формируется в момент основания. Проблема заключается не в характере или содержании этой воли, а в ее подлинности, проявляющейся в процессе функционирования государственных институтов. Таким образом, демократические государства предполагают, что их конституции могут быть несовершенны и в будущем потребуют пересмотра. В общем случае недемократические основы предполагают, что именно народ нуждается в совершенствовании, а демократические основы предполагают, что именно государственные институты должны быть переработаны.

Однако следует несколько уточнить это различие. Во-первых, оно в наибольшей степени применимо к моменту основания государства; на практике различие между демократическими и недемократическими государствами начинает несколько размываться после того, как государство уже функционирует, поскольку оно само становится участником политической жизни. В качестве участника даже демократические государства подавляют народные настроения, которые могут подорвать их жизнеспособность. Во-вторых, это различие имеет тенденцию недооценивать степень, в которой демократические государства обеспечивают «совершенство» народной воли в момент основания путем исключения некоторых слоев населения из участия в жизни общества, а после основания — путем воспитания в гражданах правильного понимания, например, американских «идеалов». Наконец, между крайностями демократической и недемократической дихотомии существует некая золотая середина, которую заняла, например, Французская революция в период мучительных поисков политической стабильности.

Хотя это несколько отдаляет нас от основной темы данной книги, можно также предположить, что неспособность напрямую противостоять осознанию того, что новый конституционный съезд может пройти неудачно, подорвала культурную легитимность первоначального основания и, следовательно, стабильность политического и социального порядка. Одним из симптомов этого распада является несоответствие между тем, с какой опаской американцы относятся к переустройству собственного государства, и тем энтузиазмом и готовностью, с которыми демократическое основание используется в качестве оправдания военных авантюр за рубежом. Эти военные авантюры находят государства, в которых дилемма открытия исчезает в кипении теоретических предположений о том, как должно быть построено учредительное собрание и что ему должно быть позволено решать.

Руссоистская модель непрерывного общения со свободно выраженной демократической волей — то, что когда-то было отличительной чертой американской демократии, — нигде не встречается в этих навязанных американцами экспериментах.

Всякий раз, когда для создания нового государства созывается конституционное собрание (например, в Ираке или Афганистане), читатели этой книги должны обратить пристальное внимание на то, как это собрание создается и через какие процедуры оно организуется. Какие мифы, функции и абстракции скрывают открывающуюся дилемму? Насколько тесно эти абстракции связаны с формальным процессом создания конституции? Есть ли расхождения между представлениями о народной воле и трансцендентной социальной целью, заложенной в новом государстве? В какой степени, как считается, народ компетентен распознать, что именно он хочет, и как организация нового государства компенсирует недостаток компетентности?

Но все эти вопросы меркнут на фоне более важного: Стала ли растущая рационализация современного общества на Западе причиной того, что создание новых демократических государств стало гораздо более трудным делом, поскольку граждане просто не могут отстраниться от неверия, когда в ход идут мифы и абстракции? Таким образом, современные государства с гораздо большей вероятностью будут основаны в недемократических условиях, где символическое развертывание этих вещей гораздо эффективнее, чем на Западе? Эти вопросы приводят к самому важному: если мифы и абстрактные верования необходимы для стабильного политического сообщества, то как мы можем инструментально создавать такие вещи в демократическом обществе, когда весь аппарат интеллектуальной и научной культуры, кажется, посвящен тому, чтобы разоблачать их как фантазии? Возможно, мы исчерпали эту парадигму, неустанно исследуя ее последствия для политической практики и институционального дизайна, и в результате окончательно выявили ее метафизическую уязвимость в современном мире.