Люди средневековья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

На русском языке впервые выходит книга французского историка Робера Фоссье «Люди средневековья». Работы этого ученого мало известны российскому читателю; однако во Франции и остальном мире имя Робера Фоссье занимает почетное место в одном ряду с такими корифеями исторической науки, как Жак Ле Гофф или Жорж Дюби. Авторитетный историк-медиевист Ален Гарро назвал Робера Фоссье «одним из самых крупных французских медиевистов XX столетия». Эта оценка абсолютно справедлива, потому что перу Фоссье принадлежит немало блистательных научных исследований, посвященных эпохе средневековья, которые определили дальнейшее развитие исторической науки на годы вперед. К сожалению, книги этого видного специалиста не переводились на русский язык и были недоступны широкой аудитории. Мы постарались исправить это досадное упущение.

Робер Фоссье (род. в 1927 году) начал карьеру историка с поступления в Школу хартий — престижное учебное заведение, выпускающее архивистов-палеографов. Этот выбор навсегда определил его путь как профессионального исследователя: доскональное знакомство с различными историческими источниками позволило ему стать выдающимся знатоком в этой сфере. В 1949 году он стал хранителем в исторической библиотеке Парижа, а в 1957 году начал преподавательскую деятельность в Сорбонне, где ныне является почетным профессором.

В самом начале свое карьеры Робер Фоссье показал себя убежденным последователем великого французского историка Марка Блока: его мало интересовали политические аспекты жизни средневековья, которые для него были лишь фасадом невидимой за ними глубинной эволюции. Он всегда рассматривал эволюцию человечества как медленное, поступательное развитие, скрытое под толщей политической событийности. В 1968 году, после двенадцати лет напряженной работы, Робер Фоссье защитил и опубликовал свою докторскую диссертацию «Земля и люди в Пикардии до конца XIII века». Рецензенты сразу отметили «размах освещаемых вопросов, новаторский метод, смелость выводов» представленного исследования. Обратил на себя внимание и подход историка, прибегнувшего к всестороннему анализу проблемы: он широко использовал данные археологии, полинологии, демографии и климатологии, нумизматики, топонимики, ономастики. Главный акцент Фоссье поставил на социально-экономическое развитие выбранного региона. Уже тогда определились основные интересы медиевиста — деревня, крестьянство, земля, с которыми связан решающий поворот в истории средневековья. Свои взгляды Фоссье развил в последующих публикациях, среди которых особенно выделяется двухтомник «Детство средневековья (X–XII вв.)» — фундаментальный труд, изданный в 1984 году, в котором были сведены воедино не только результаты изысканий самого автора, но и плоды работы целой плеяды его коллег, пришедших к выводу, что на рубеже X–XII веков Западная Европа пережила так называемую «феодальную революцию», в результате которой произошло ослабление королевской власти и сосредоточение военных и судебных полномочий в руках мелких сеньоров, владельцев замков, во множестве построенных в X–XII веках. Фоссье значительно дополнил и развил концепции своих коллег, предложив свое название процессам, происходившим в то время, — «объячеивание». Под ним он понимал собирание крестьянского населения, разбросанного по хуторам, сельских ремесленников вокруг центров притяжения — церквей, кладбищ и замков. Так возникла «средневековая деревня», объединенная коллективными «общинными» интересами и сплоченная в рамках «баналитетной» сеньории. Именно рождение деревни положило начало экономическому подъему и социальной дифференциации средневекового Запада. Этот процесс зарождения и развития деревень, по мнению Фоссье, и лег в основу развития Западной Европы, тогда как феодализм, по его мнению, был маргинальным явлением для средневекового общества.

Новая книга Робера Фоссье одновременно и похожа, и не похожа на все, что этот выдающийся историк написал до сих пор: он возвращается в ней ко многим из тех вопросов, которые изучал ранее, но облекает свои мысли в совершенно иную, чем прежде, форму. «Люди средневековья» не похожи ни на его диссертацию о Пикардии, ни на его учебники или обобщающие труды (например, «Детство Европы»). Это книга — эссе (в чем он сам признается), плод личных размышлений историка, вобравший в себя всю полноту его знаний, исследовательского опыта и потрясающей эрудиции. В ней он как бы подытоживает десятилетия своих научных изысканий, делает их доступными для всех, поскольку эссе предназначено самой широкой читательской аудитории. Каждый найдет здесь что-то интересное именно для себя, поскольку эта книга о людях: как о людях средневековья, так и о нас, людях современности. И не случайно Фоссье пишет в заключении: «Люди средневековья — это мы сами».

Создавая свою книгу, Робер Фоссье, по собственному признанию, преследовал две цели. С одной стороны, он хотел написать коллективный портрет «безмолвствующего большинства» — крестьян, простолюдинов, ремесленников, составлявших 90% средневекового общества. Именно их Фоссье считает главными действующими лицами той величественной эпохи, какой было средневековье. Однако он справедливо отмечает, что представления историков-специалистов и широкой аудитории о простых людях, живших и то время, и поныне остается в значительной степени искаженным — прежде всего потому, что нам приходилось смотреть на них глазами образованной части средневекового общества: Церкви, аристократии, зажиточных горожан. Фоссье же предлагает взглянуть на людей средневековья под иным углом зрения, снизу вверх, глазами простолюдинов. Право, война, семья, брак, окружающая среда, вера, чувства и ценности — все это Фоссье предлагает воспринять с точки зрения низшего сословия средневекового общества, выйдя за пределы парадных площадей средневековых городов м «рабочие кварталы». Автор совершенно справедливо замечает, что в сельских хижинах рассказывали не о Ланселоте и подвигах рыцарей Круглого стола. Мир знати, мир высших церковников и горожан оказывается в какой-то степени «маргиналией» средневековья, если смотреть на него под этим углом зрения.

Вторая задача, которую ставит перед собой Робер Фоссье, — очистить историю средневековья от многочисленных штампов, предубеждений и мифов, сложившихся за столетия благодаря стереотипному школьному образованию и налету красочного романтизма. Фоссье интересует, что средневековые люди думали о себе сами, а не что о них думают историки и политики. Его книга — настоящее разоблачение «Черной» и «Золотой» легенд средневековья, твердо заученных нами с детства. Именно это делает её чтение по-настоящему увлекательным и захватывающим.

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Уж мы-то, люди средневековья, всё это знаем», — такие слова вложил в уста одного из героев автор прошлого века. Эта бурлескная фраза была предназначена для того, чтобы вызвать улыбку у людей просвещенных; но как быть с другими? С теми, для кого средние века — необозримое, не имеющее четких границ пространство, населенное (благодаря коллективной памяти) королями, монахами, рыцарями, купцами, которые живут между замком с донжоном и собором, и все, мужчины и женщины, погружены и атмосферу жестокости, благочестия и празднеств, — иными словами, в «средневековую атмосферу»? Как быть с теми, кто на наших глазах совершает мародерские рейды в средневековье, — с политиками, журналистами и работниками СМИ, по преимуществу невеждами, которые черпают в нем материал для категоричных или скороспелых суждений? Оставим всем им, как и репертуару Шатле[1], «средневековую атмосферу» и поговорим о «средневековье», или о «средних веках», что имеет тот же смысл, но без пренебрежительного оттенка.

В течение нескольких десятилетий Люсьен Февр, а вслед за ним и Фернан Бродель (правда, менее агрессивно) подтрунивали над теми, кто намеревался описать этих мужчин и женщин, которых за тысячу лет было так много и которые так менялись. Эти историки охотно признавали то, что раз и навсегда установил Марк Блок, — то, что пространством для истории является человеческая жизнь, человек или люди в обществе; но они утверждали, что поиск образца, неизменного в течение столь длительного времени, Пыл чистой фикцией, что «средневекового человека» как такового не существовало. И все же именно так озаглавил одно эссе, составленное лет двадцать назад совместно с десятью именитыми учеными, Жак Ле Гофф. Правда, ему удалось избежать обобщений, он предпочел представить читателю своего рода галерею простых «социальных типов»: монаха, воина, горожанина, земледельца, интеллектуала, художника, купца, святого, маргинала… и женщины в кругу семьи. Колорит и живописность этим портретам придавало то же, что приводило в движение экономику и общество, жесты и воображаемое, системы представлений и руководства. Получилась средневековая типология в тех специфических рамках, которые доступны нашему пониманию как современных людей, равно как и азы, которые позволяют понять некоторые проблемы, занимающие сегодня наш разум.

Это не мой подход. Да и зачем продолжать работу над такой фреской (или даже восстанавливать ее), дополняя ее другими «человеческими типами» или привнося новые краски и оттенки? Подобный труд — шаг за шагом, сектор за сектором — стал бы бесконечным, тягостным и не очень полезным; к тому же такая работа лежит далеко за пределами моей компетенции. Зато в этой работе, как и в других, менее притязательных, меня поражает очевидность, что все эти люди независимо от происхождения едят, спят, ходят, испражняются, совокупляются и даже мыслят точно так же, как и мы, — причем авторы подобных исследований, похоже, ничуть не удивлены этим обстоятельством. Мы так же берем еду руками, так же скрываем от посторонних глаз свои половые органы, причем используя их тем же способом, так же ищем защиты от непогоды, так же смеемся или кричим, как во времена Карла Великого, Людовика Святого или Наполеона. Естественно, я прекрасно знаю, что существуют события будничные и эпохальные, существует влияние учений и моды. Однако если рассмотреть человека в его повседневной жизни, как в прошлой, так и современной, то это лишь двуногое млекопитающее, нуждающееся в кислороде, воде, кальции и белках, чтобы выжить на выступе шара из железа и никеля, три четверти поверхности которого покрывает соленая вода, а четвертую — растительный океан, населенный миллиардами других существ. В конечном счете он — не что иное, как «животное человеческого вида», и именно этот аспект мне интересен. Люсьен Февр глубоко заблуждался, полагая, что десять или двенадцать веков смогли изменить такое положение вещей.

Дойдя до этих слов, которые можно счесть провокационными, читатель, вероятно, почувствует некоторый гнев. Однако испытанное им замешательство как нельзя лучше иллюстрирует мое рассуждение. Действительно, такая реакция свидетельствует, что ему не удалось отделаться от главной идеи, на которой основана его рефлексия: человек занимает исключительное положение — либо потому, что он сотворен Божественным духом, либо (если читатель отвергает этот удобный постулат) потому, что это животное, наделенное высшими качествами. Но при всем этом кто же не видит, что жизни человека постоянно угрожают водная, растительная и животная стихии; что его жизнь — это бесконечная борьба за выживание; что в долгой, очень долгой истории нашей планеты его жизненный путь, возможно, оставит след не более глубокий, чем латимерии или динозавры, исчезнувшие сотни миллионов лет назад. Итак, оставим в стороне самодовольство и самолюбование и отнесемся к себе с большей скромностью.

Посягнув на «привычные устои», я надеялся лишь на то, что мой возможный читатель подвергнет их сомнению, пусть даже впоследствии вернется к ним (разумеется, если не найдет лучшей альтернативы). Не скрою, в моем предложении есть и уязвимые стороны. Главная заключается в том, что существо, чье тело, душу, мозг и окружение я попытаюсь описать, будет помещено мной в среду, взятую из моих источников, — из тех, по крайней мере, которые я мог освоить. Я недостаточно компетентен, чтобы описывать феллаха времен фараонов или тибетского монаха, а равно версальского придворного или шахтера жерминаля. Есть лишь один период, в котором я более или менее разбираюсь, — это средние века. По долгу профессии мне, конечно, приходится иметь дело и с афинским гоплитом, и с рейхсхофенским кирасиром, но лишь на короткое время. «Средневековье», как и любой другой этап человеческой истории, имеет свои специфические черты: я не смогу умолчать о них, даже рискуя разгневать тень Люсьена Февра. Еще надо разобраться, что такое «средние века» — университетский термин, который придумал Гизо или даже Боссюэ. Может, это временной отрезок, в котором экономика и общество имеют определенные, ясно выраженные черты, то есть «феодализм» Маркса? Но с чем едят «феодальное»? Или это время всеобщего торжества воинствующего христианства? Но разве «антонов огонь» породило Евангелие от Иоанна? Прервем этот праздный спор. Мои источники, как, впрочем, и большинство исследований, которые я намереваюсь ограбить или на которые ссылаюсь, охватывают временной период от Карла Великого до Франциска I; подобно другим, используя те же спорные аргументы, я даже остановлю выбор на XII–XIV веках, на времени «средневековых пиршеств и шествий», организованных неимущими муниципалитетами. Более того, примеры я в основном буду брать во Франции, причем в Северной, потому что она наиболее близка мне.

Я не закончил попытку усложнить жизнь своим критикам. Человек, о котором я намерен рассказать, — не монах, не епископ и не «вельможа», как и не горожанин, не купец, не сеньор и не ученый. Это человек, мысли которого занимают дождь, волк и вино, сундук, плод утробы, огонь, топор, сосед, клятва, Спасение — всё, о чем говорят нам лишь при нужде или недомолвками, что проходит сквозь искажающую призму политических институтов, социальных иерархий, судебных законов или религиозных заповедей. Таким образом, здесь вы не найдете ни экономического экскурса, ни описания технических достижений, ни картин классовой борьбы — только повседневную жизнь бедного человека.

Последнее замечание: почти всё я позаимствовал у других и не ссылаюсь на них. Но, как говорится в благодарностях, написанных на скорую руку, «они себя узнают». Кое-где я добавил свои доморощенные мнения — о значимости того, что «естественно», и о «ничтожестве» человека. Я принимаю на себя ответственность за это, как и за все сокращения, упрощения или пренебрежение к хронологическим или географическим нюансам, которые, несомненно, выведут из себя «специалистов». Но так платишь за любой грабеж.

Я хорошо определил свою цель? Остается лишь достичь ее.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ЧЕЛОВЕК И МИР

Итак, перед нами — живое существо, обитающее в воздушной среде и состоящее в основном из кислорода, азота и водорода. Оно принадлежит к разряду позвоночных, это млекопитающее с регулярным репродуктивным циклом, обычно осуществляемым путем соединения двух полов. Знание о его происхождении и этапах его эволюции необходимо, чтобы понять, каким образом его «мысль» мало-помалу подчинила себе часть, совсем малую часть, Мироздания. Сегодня даже те из людей, в ком есть необходимые скромность или смирение, чтобы попробовать разобраться в этом вопросе, колеблются и спорят: потрясая мандибулами и хвостцами, в глубокой тьме, которая окутывает любое новое открытие, они препираются, пытаясь определить, как же за сотни миллионов лет от шимпанзе-маргинала удалось пройти путь до Зигмунда Фрейда.

Люди средневековья не задавались подобными проблемами, как и люди последующих веков, почти до наших дней: мужчина создан Высшим существом в конце сотворения мира как увенчание его труда и по его образу. Вскоре появилась женщина как своего рода поправка к тому, что изначально, однако, было задумано как идеал. В такой концепции человеческого происхождения не было места никаким проблемам, а единственной неприятностью могло оказаться Божье наказание за некий первородный грех…

Так ли это? Увидим.

1. ГОЛЫЙ ЧЕЛОВЕК

Сознаю, что это нелегкая задача, но я бы попросил читателя на время абстрагироваться от традиционных схем, чтобы попытаться описать и оценить человеческое существо.

ХРУПКОЕ СОЗДАНИЕ

Существо обделенное

Такое название, несомненно, шокирует читателя, однако оно — плод археологических, текстуальных, материальных и, я бы даже сказал, зоологических наблюдений над телами, которые найдены неповрежденными во льдах или торфе, мумиями святых или великих людей, скелетами, цельными или нет, хранящимися в некрополях, остатками их одежды и утвари; место, время и условия их сохранения — не более чем незначительные частности. Иконография, как живописная, так и скульптурная, отличается от этих неоспоримых останков лишь намерением придать особую значимость детали — жестам, сложению, взгляду. Разумеется, отличия от наших современников незначительны: вероятно, в те времена человек был меньше ростом, если судить по предметам из его повседневной жизни, но отличался большей мускульной силой, которую демонстрируют поразительные деяния воинов или лесорубов. Дело в питании? Или, возможно, в образе жизни? Хотя сумеет ли кто-то на кладбище определить по костям голени, кому она принадлежала — крепкому серву или больному сеньору?

Прекратим же многовековое любование и восхищение родом человеческим, и женским полом в особенности. Скажем без обиняков: человек — существо слабое и безобразное. Конечно, можно проявить снисхождение к некоторым изгибам или округлостям — по крайней мере, исходя из наших канонов красоты, — но насколько части человеческого тела уродливы и даже смешны: наши ступни с их бесполезными пальцами, наши сморщенные и неподвижные ушные раковины, наша голова, слишком маленькая по отношению к телу (этот изъян пытались подправить греческие скульпторы, ревнители гармонии), мужской половой орган или женская грудь! Вопрос чисто эстетический? Но есть кое-что и похуже: двуногий и стопоходящий, человек двигается, бегает и прыгает гораздо хуже, чем четвероногие; его передние конечности сильно атрофировались, а их немощность позабавит любого хищника; его ногти ни для чего не служат, и немногим полезней то, что у него осталось от зубов; его убогий волосяной покров не защищает от капризов погоды; копуляция заставляет принимать гротескные позы, которые, впрочем, свойственны и многим другим млекопитающим; с приходом старости человека клонит к земле, его тело дряхлеет, органы ему изменяют. Но куда серьезней то, что и органы его чувств удручающе слабы: он почти не видит ничего вдалеке и совсем не видит в темноте, он различает лишь малую часть окружающих его шумов и волн, у него почти отсутствует обоняние, а осязание посредственно. Говорят также, что тело у него пошлое и слишком жирное, а запах омерзителен; но это точка зрения других животных, тех, разумеется, чье изящество, ловкость, взгляд, способность восприятия нас удивляют или чаруют, — парящей птицы, рыбы в воде, готовой к прыжку кошки. Итак, если бы мы перестали восхищаться самими собой, мы бы поняли: человек — создание, обделенное Создателем. И все же!..

И все же, можно ли отрицать, что он оставил глубокий след на выступающей части планеты? Для этого ему понадобилось некое свойство, компенсирующее скудость исходного багажа. Если допустить, что перед нами исключительное создание, сотворенное Высшим существом, никаких объяснений не требуется; и в средние века подобными вопросами вовсе не задавались: все, кто живет в этом мире — белые, черные, желтые, большие, малые, добрые, злые, глупцы и гении и даже христиане, иудеи и мусульмане, — всё это появилось на свет в соответствии с неким высшим замыслом, конечная цель которого ускользает от человека на этом свете и, возможно, откроется на том. Так что не может быть и речи, чтобы в этих веках искали и тем более нашли оба критерия — положительный и отрицательный, — которые делают человека исключительным зоологическим казусом; даже сегодня мало кто из людей, хоть бы и проникнутых глубокой духовной серьезностью, признает их. Человек — единственное млекопитающее, способное большой палец руки противопоставить другим пальцам: это единственное и необходимое условие для захвата, преобразования и применения огня или орудия, от кремня до компьютера; это неоспоримое основание для превосходства над другими животными. Повелитель огня, повелитель предмета, человек тем не менее и единственное из млекопитающих, если не из всех живых существ, кто разрушает и убивает из ненависти или ради удовольствия, не под влиянием страха, голода или какого-то полового импульса. Он — самый опасный и безжалостный из хищников.

Вполне довольное самим собой

Убежденные в том, что их создал Бог, люди средних веков могли приписывать уродства и слабости, в изобилии окружавшие их, лишь той же воле, внесшей коррективы в первоначальный замысел.

Физические или нравственные несовершенства были знаками Божьего неудовольствия: если у человека низкая душа, увечное тело или нечистая совесть, то потому, что он грешил; «урода» или немощного писатель или художник неизбежно изображали грешником. Иконография и светская литература не оставляют в этом ни малейшего сомнения: иудеи, «сарацины», калеки непременно «безобразны» — гримасы, деформированные тела, несоразмерные конечности, отталкивающие кожные болезни, чрезмерные пигментация или волосяной покров, пугающие или аномальные носы, глаза, уши. Такие черты могут лишь успешно подавлять милосердие или благожелательность. Средневековый мир почти не испытывал жалости к обездоленному в полном смысле слова: промах слепого высмеивали, больных изгоняли, слабых презирали; никто не пытался понять иудея или неверного: в лучшем случае их опасались и сторонились, в худшем — истребляли, «вонзив меч в утробу настолько глубоко, насколько можно», как говорил святой король Людовик. Нельзя сказать, что в те времена отсутствовала какая-либо взаимопомощь, особенно со стороны Церкви, однако милосердие нечасто доходило до признания Иного: в лучшем случае он получал чуть-чуть сострадания или терпимости как милостыню. Скромные шаги навстречу Иному всегда сопровождались осторожностью и даже сожалением — ибо жертвы гнева Божьего, несомненно, виновны: виновны в том, что не разобрались, чья вера истинная, или в том, что надругались над нею. Не таким путем можно достичь спасения, но лишь через совсем частную жизнь, преисполненную веры и надежды; лучше уступить виноградник Церкви, чем даровать поцелуй прокаженному. Подобное неприятие было не только духовным, но и социальным. Поскольку литературное произведение или художественное полотно были адресованы «добрым людям» (вплоть до конца XII века — только аристократии, а впоследствии и «бюргерам»), то трусливого рыцаря, порочного клирика или грубого крестьянина изображали «безобразными», в лучшем случае смешными.

[1] Видимо, имеется в виду музыкальный театр Шатле в Париже (Прим. ред.).