"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– А ты уж притомился? – фыркнула Прибыслава.

– Нет, но мне бы сперва жениться… – обстоятельно ответил четырнадцатилетний воитель и покосился на Прибыславу. – А потом, когда у меня будет своя дружина, можно и на Халогаланд.

– Из Халогаланда был родом Олег Вещий, – сказала Эльга. – Нос у тебя, Борятич, не дорос его воевать.

– Будет, будет! – утешила парня Ростислава. – И жена, и дружина – все у тебя будет. Род твой в доброй славе, отрок ты сам не робкий и не дурной. Поглянется богу – сам будешь воевода знатный.

Гуляй и еще кое-кто из «разгонных» подавили вздох. У них едва ли будет нечто подобное. В отличие от Семяты, отец, дядья и дед которого были нарочитыми мужами в Киеве, воеводами и главами семейств, у этих, хоть они давно вышли из возраста отроков, не было ни родни, ни имущества, кроме того что на себе надето и помещается в укладку под спальным местом в гриднице.

– Ничего, сынки! – мягко сказала Эльга, поглядев на них. – У нас с вами род и семья – не всякому чета. У меня вас, сынов, сотни три – кому с нами равняться? Наш род русский был в славе, есть и будет. А невесты – дело наживное.

Хрольв моргнул и с размаху хлопнул Гуляя по плечу:

– А вот сейчас, брат, сходим на смолян, может, и себе по невесте раздобудем!

Окрестные леса по тому же старому уговору считались «Олеговыми ловами». Но здесь, ради безлюдья, не возникало споров об охотничьих угодьях, как бывало на пути вдоль Днепра. Зверя здесь было куда больше, чем ловцов, и Ингвар вернулся к вечеру с целой горой набитой дичи. Мясо обжаривали над углями, сварили похлебку с горохом, все наелись до отвала и были веселы.

Эльга и женщины, утомленные хлопотами, раньше других улеглись спать; возле их ног еще сидели хирдманы, продолжая есть, пить, говорить и петь. Но свет огня, гул знакомых голосов, запах дыма и духота не досаждали княгине: напротив, от всего этого блаженство теплом растекалось по жилам. Она знала: эти люди, будто каменная стена, ограждают ее от каких угодно бед и невзгод. Как у них не было другой семьи, так и Эльге с Ингваром дружина была роднее и ближе, чем кровные родичи, живущие на другом краю света.

Когда-то, впервые покинув родной дом и перебравшись жить в Киев, Эльга довольно долго приживалась на новом месте. Киев она с тех пор покидала нечасто и привыкла считать своим домом его. Но сейчас вдруг осознала, что почти так же хорошо чувствует себя здесь, в этом Становище, затерянном в заснеженных лесах на межах чужих племен. А все потому, что здесь с нею были они, эти люди, составлявшие для нее дом. С ними она дома, куда бы ни забросила судьба. Хоть в страну ледяных великанов…

Но вот настал самый короткий день в году. В глухих сумерках, когда лишь по наитию можно было догадаться, что утро уже пришло, Ингвар вылез из-под кожуха и толстого плаща. Эльга, несмотря на холод и тьму, поднялась вслед за ним, оделась, закуталась в большой платок из грубой серой шерсти. Во дворе дозорные топтались вокруг своего костерка: без дозоров дружина не ложилась, пусть даже здесь вокруг никого и нет, кроме леших, да и те спят.

– Здорово, ребята! – кашлянул Ингвар и махнул рукой. – Кончай старый огонь!

Хирдманы живо набросились на свой костер: расшвыряли головни, забросали снегом. Теперь лишь факел в руке у отрока немного разгонял тьму.

– И это гаси!

Ингвар подошел к куче хвороста, приготовленной с вечера. В полной темноте – не было даже звезд – он присел к будущему костру и стал выбивать искру.

Поскрипывал снег – во двор выбирались хирдманы, неразличимые во тьме. Им не приказывали вставать, но никто не хотел пропустить тот миг, когда сам князь даст начало новому солнечному кругу. И как, наверное, людям каждого рода и каждой общины, творившим тот же обряд всякий у себя, им казалось, что именно они, именно здесь заново запускают годовое колесо. А случись у них неудача – мир навек останется окутан тьмой.

Но Ингорь киевский был не из тех, кто сплошает. От столкновения кремня и огнива снопами сыпались искры. Вот затлел кусочек трута; Ингвар встал на колени в снег и стал осторожно раздувать. Ему казалось, будто огонь нового солнца живет в его груди и он должен лишь выдохнуть его, перенести на эти щепки и бересту. Что именно здесь, под его руками, и происходит та встреча огненных искр Муспелльсхейма и ледяного холода Нифльхейма, давшая толчок к появлению мира. Расстояние от земли до его лица вдруг вытянулось и стало огромным, как черный небосвод. А сам он стал безграничен настолько, что даже не мог окинуть себя взглядом, осознать, где именно в этом беспредельном пространстве зияющей бездны находится.

В эти мгновения перед глазами Ингвара проносились десятки поколений предков, отделявших его от Одина и дальше – от великанов, создавших мир. По наследству от них он получил это право: ежегодно возрождать солнце для мира людей. И неважно, в какой из стран и держав он станет это делать: в Халогаланде, в Киеве или в глухих лесах между радимичами и кривичами. За минувшие века мир людей заметно вырос, но древние великаны по-прежнему держат его на ладони…

И вот языки пламени ярко вспыхнули во тьме, и дружина испустила радостный вопль. Даже Эльга и Прибыслава кричали и прыгали, хлопая в ладоши. Каждый солоноворот они наблюдали, как новый огонь добывают старшие жрецы в киевском святилище, но и там этот обряд не казался таким значительными, как здесь. Должно быть, потому, что вокруг был глухой заснеженный лес – истинный тот свет, который без Ингварова огнива так и остался бы спящим и мертвым во веки веков.

Высокий костер ярко пылал весь день: отроки знай подтаскивали из леса сучья и коряги да раскладывали вокруг пламени, чтобы подсушить. Дружина развлекалась: на утоптанном снегу двора затевались то борьба на поясах, то разные игры. Эльга с детства насмотрелась дружинных забав: например, как парни по очереди пытаются сбить палкой, зажатой между ног, нож, который бывает воткнут в жердь – с каждым разом все выше. И теперь они с Прибыславой сгибались пополам и рыдали от смеха, глядя, как уже новые юные отроки играют в старую игру «день рождения медведя»: когда два «медведя» пытаются наперегонки «родиться на свет», выбираясь из «утробы», которую изображают двое лежащих на снегу товарищей.

Устав от возни на холоде, возвращались в гридницу: здесь все время была наготове обильная горячая еда, поспело пиво. Хирдманы по очереди рассказывали разные повести, кто чему научился в детстве или слышал от товарищей. Отдохнув и обогревшись, снова шли во двор. Лица сияли радостью: это был настоящий праздник для дружины. Тепло, есть мясо и пиво, никуда не надо ехать – иного счастья многие и вообразить не умели. Только вот бы еще девок, но уж чего нет, того нет!

И как в каждом селении в этот вечер накрывали стол в опустевшей избе «для чуров», кладя по ложке для умерших родичей, кого помнили поименно, и еще одну – для ушедших во мрак забвения, так и здесь в одной избе был накрыт длинный стол с ложками: по одной для каждого, кто успел сложить голову в походах Ингвара и Олега Вещего, но кого еще помнил хоть один человек в дружине. Иные из этих ложек были наскоро, грубо вырезаны из подвернувшейся чурочки, и тот, кто хотел почтить давно покойного товарища, рассказывал отрокам о тех, кого они не застали.

– Это тебе, Атли – Пролезь-в-Оконце! – Воевода Ивор положил ложку на стол, взглянув вверх, в кровлю. – Ты был отважным воином, полным неукротимой ярости к врагам, но для друзей – одним из самых добрых и приветливых людей, кого я только знал. Ты помнил всех: и нас, из ближней дружины, и всех этих бродяг из разгонной, помнил их родителей, жен и детей, у кого они были. И о каждом – каждом! – ты умел сказать доброе слово, даже о тех, о ком сам Один не вспомнил бы ничего хорошего. А это уже такой подвиг, что вполне искупает неудачу твоей смерти не в бою, а дома возле твоей ирландской жены, когда раны и болезни стали уж слишком тебя обременять.

– А я хочу вспомнить Ростилу Фенрира, – сказал Сигвальд Злой. – Человек он был веселый, даже слишком, как выпьет лишнего. Язык у него был такой же острый, как нож. Скучно с ним не было никогда – даже когда после пира его приходилось силой запихивать в шатер и заваливать кучей сена, чтобы не выбрался, пока не проспится. Однажды сам Керай-бек вышел из своего шатра, дабы его унять, потому что наш Фенрир пел песни и не желал угомониться, хотя уже занималась заря. Многое можно было бы поставить ему в упрек, но он всегда был предан своим товарищам и погиб в бою, с оружием в руках, а такой смерти не постыдился бы и князь.

– Я помню моего товарища по прозвищу Огнян. – К столу подошел отрок Мураш. – Мы с ним вместе пришли в дружину, и он погиб в первый год, в первом же нашем походе. Утонул на днепровском пороге Ненасытець… Мы не смогли дать ему достойное погребение, но я все время помню его и хотел бы, чтобы он пришел сюда сегодня и взял эту ложку… я сам сделал для него… я старался…

Эльга положила ложку для Олега Вещего – ее родного дяди, а Ингвар – для четверых хирдманов Олега, кого он еще застал, из участников «того самого» первого ромейского похода. Карл, Фарульв, Вермунд, Хродлейв. Стемир, их пятый товарищ, был еще жив, несмотря на преклонные годы, и сидел в Киеве при княжьих клетях.

– Сколько ж тому походу? – спросил Мураш.

Ему в его шестнадцать лет старики Фарлов и товарищи казались примерно ровесниками тех сотворивших мир волотов.

– После него Олег в Киеве сидел еще двадцать лет, – стал вспоминать старший из Гордизоровичей, Борелют. – После него Олег Моровлянин сидел одиннадцать лет. Да после него Ингвар сидит десять лет. Считай!