– Даем. – Доброван посмотрел на жену и кивнул. – Мать-земля видит: невеста наша без обману.
– Ну, добро. Девка подходящая. Хоть и зрелых лет, но стати такой не везде сыщешь. Истинное диво… Такой и кагану поклониться не стыдно. Батырей народит. Что, невеста, – обратился Белобор к самой Дединке, – рада? В сам Итиль-город поедешь, в жену к кагану хазарскому!
Зазвенело в голове. Что это еще за шутки? Дединка распахнула глаза, воззрилась на Белобора, потом на Добрована, но тот не удивился этим словам, а только взглянул куда-то в сторону.
Повернув голову, Дединка посмотрела на Былеславицу. Встретив ее потрясенный взгляд, та живо подхватила ее под локоть и шепнула:
– Угрейка, что стоишь, зови гостей к столу!
Угрея, хозяйка дома, вышла вперед, стала кланяться, приглашая гостей к приготовленному угощению. Пока мужчины рассаживались, Дединка шепнула Былеславице:
– Что он сказал? Я не поняла. Мне послышалось… Да кто они такие?
– Потом все узнаешь. Давай, подавай!
В этот раз за стол сели только мужчины: Доброван с Городиславом, Милобудом, Злобкой и дедом Безвестом, четверо гостей. Былеславица, Угрея и Дединка прислуживали, скользя вокруг стола. Служить за столом знатным людям Дединка умела хорошо, руки делали свою работу, а в голове гудело. Ей не рассказали чего-то важного. Издалека сватать приезжают редко, но случается. Если бы где-то в иных краях обнаружился рослый молодец, что не мог найти себе жены в версту и прислал за ней, прослышав от людей о рослой девке в Былемире – она бы не удивилась, только обрадовалась бы. Но этот мужик, Белобор, ни о каком женихе не сказал, имени-отчества не назвал… Каган – ей так послышалось. Но при чем здесь каган? Сейчас не Карачун, когда, бывает, приводят среди ряженых медведя, коня и «кагана хазарского» с головой из раскрашенного горшка, мол, на ваших девках жениться пришел, идите все целуйте его… Но и чтобы столько почтенных людей сговорились над девкой насмехаться, тоже не казалось правдоподобным.
Все разъяснилось, только когда гости ушли. Оказалось, что еще прошлой зимой на Оку приезжали мужи с Тихого, из люторичей, разведать, за кого стоят здешние люди, платят ли кому дань и что слышно из Киева. Посылали их хазары из Белой Вежи, а тем дал поручение сам хакан-бек, хазарский воевода и правитель. До Итиля через торговых людей давно уже доходили слухи, что удалой киевский князь Святослав намерен идти на хазар войной, а для того покорить все земли между собой и ними. От имени хазар люторичи предлагали вятичам с Оки снова пойти под руку кагана, платить ему легкую дань, как было при дедах, а взамен он, мол, оградит их от киевских русов и откроет путь к богатым восточным торгам.
На первый раз вятичи только бородами пошевелили и не дали никакого ответа. В эту зиму люторичи приехали снова, привезли подарки от хакан-бека – шелк, серебро, красивую посуду и светильники. Попросили собрать всех оковских старейшин на Перуновой горе и объявили: на новое лето Святослав уж верно ратью пойдет, войско собирает. Рассказывали об участи древлян, у которых кияне выбили всех старейшин, старые городки сожгли, построили везде погосты и посадили своих людей, чтобы править древлянами и брать с них дань. Напоминали о древней славе и великой мощи царства Хазарского, коему половина света белого покоряется. Кое-что вятичи об этом знали: при пращурах они платили хазарам дань, но прекратили при дедах, после того как русы откуда-то с севера разорили все городки на Упе и тем оборвали старинный торговый путь по волокам. Торговля прекратилась, и за данью хазары больше не присылали.
Споры шли две зимы. Одни не желали идти снова под руку хазар, другие доказывали, что вольной жизни больше не видать, все равно идти, не под хазар, так под киевских русов. Русы – ведомые разбойники и лиходеи, только и ищут, где бы взять полон и тем же хазарам или грекам продать. Только пусти их сюда – мужей перебьют, детей в челядь продадут. Хазары же, которых несколько поколений уже не видели, внушали больше уважения. Даже деды не помнили никаких набегов и наездов, только о том, как платили им дань в Белой Веже, и то не всякий год, в только когда ездили торговать.
В конце концов сторонники хазарской дани одолели. Люторичи растолковали, как быть: надобно собрать для кагана дары, хорошие меха, а еще выбрать лучшую девку ему в жены. Таков обычай: от каждого племени, что под рукой кагана, у него в женах должна быть девка, княжеская дочь. Это условие вятичам не понравилось, но люторичи заверили, что девку давать только один раз, новую – когда старый каган умрет, новый сядет, а старому править сорок лет. Честь же – с самим каганом быть в родстве. Вятичи задумались: может, и новый каган будет из наших по крови!
Сперва хотели кинуть жребий, кого отсылать в Итиль. Девки от двенадцати и до шестнадцати лет, кто не успел покрыть голову минувшей осенью, ударились в плач: брать на себя великую честь и ехать за тридевять земель никто не хотел. Старики сошлись потолковать еще раз и додумались послать Былеславицу в Кривой Лог – у чуров совета спросить. Она, вернувшись, рассказала: видела сестричаду свою, Дединку, что идет куда-то в гору. Все выше и выше, а наверху что-то сияется, будто само солнце красное живет… Вспомнили про Дединку: старшая внучка бабки Перучады не даром в таль была выбрана, она и родом славна, и ростом особо высока – видеть, это от роду ей был знак… Кстати подсчитали, что идет третья зима из уговоренных, есть надежда вызволить ее из Свинческа назад.
Едва дождавшись снега, трое старейшин пустились в далекий путь – в Свинческ, за кагановой невестой. А то, что трое старейшин услышали в Свинческе о замыслах Святослава – о них говорили открыто сами русы, – только подкрепило правильность решения. Невеста оказалась жива, здорова, честь ее не понесла урона, оставалось собрать ее в дорогу. Люторичи торопили: пока не кончилась зима, нужно было добраться до Тихого, чтобы там, дождавшись весны, за первым льдом пуститься в путь к Белой Веже, а оттуда уже с хазарами через длинный степной волок к реке Итиль.
Когда Дединка все это выслушала, у нее не нашлось ответа – да его и не требовалось. Все эти дни ей казалось, что родной Былемирь ей только снится. Теперь же она узнала, что сон этот будет недолгим, а далее начнется такое, чего не увидеть и во сне…
Глава 2
Каждое утро, проснувшись и еще не открыв глаз, Дединка невольно прислушивалась, надеясь услышать знакомый голос ключницы Хлины, выгоняющей челядинок на работу. Вот бы оказалось, что дорога домой ей только приснилась, что она по-прежнему в Свинческе, на княжьем дворе! Там она была среди чужих, на положении служанки, но к третьей зиме обжилась, все ей было ясно и понятно. Теперь же весь ее мир перевернулся вниз ветвями, вверх корнями. Былемирь изменился, пока ее не было: появился тын на валу, сделав его настоящим городом, старики поумирали, ее подруги-посестримы повыходили замуж и родили по двое-трое детей, две успели умереть от родов, но им на смену выросли новые невесты. Среди этих новых невест, моложе Дединки лет на пять, она смотрелась бы совсем чужой. Совсем скоро ей придется уехать и отсюда… но что будет дальше?
Пока старейшины собирались в дорогу, Дединка жила у Добрована. Работать по дому ей не позволяли; она была бы и рада, но ей, «просватанной» за самого кагана, полагалось не работать, а только ходить по домам и причитать, прощаясь с родичами, родным местом и белым светом, взывать к покойным батюшке и матушке, без которых ее застоять[825] некому… Для родичей она была еще не мертвой, но уже и не совсем живой.
Бабка Перучада когда-то славилась как лучшая во всем гнезде выльница[826], и хотя до смерти своей она успела обучить Дединку далеко не всему, что знала, многое та сумела запомнить.
– выводила она, сидя под оконцем в Добровановой избе, так что снаружи было слышно.
Голос у Дединки был сильный, так что люди останавливались под оконцем, прислушивались, одобрительно качали головами. Попричитав дома, Дединка отправлялась к теткам или иному сродью и там начинала заново:
Горе в ее голосе и слезы были искренни. Ни царства Хазарского, ни кагана и его дом она не могла вообразить, ее мысль, пытаясь идти вперед, упиралась в густой туман. Будущая доля ей виделась хуже всякого «леса темного». Что там за люди? Найдется ли там кто-нибудь, чью речь она поймет? Даже Белобор и его ближики сами не бывали дальше Белой Вежи, об Итиле что-то знали только с чужих слов, и их рассказы о нем уж очень напоминали стариковские сказки о золотых теремах в Занебесье. Люторичи говорили, в Итиле живет немало славян и даже русов, у кагана есть славянская челядь и русские отроки, да и жены из северянского племени и самих люторичей имеются, она сможет с ними столковаться. Но утешало это мало. Знала бы она, – мелькало в мыслях, – для чего Доброван хочет увезти ее из Свинческа домой, не поехала бы с ним. Попросила бы княгиню, чтобы оставила у себя… Перед хазарами даже смоляне казались почти своими. Даже русы – нагляделась на них за три зимы, тоже люди…
При мысли о русах слезы лились быстрее. Уж чего там, в кагановом царстве, не будет, так это светловолосого руса, похожего на красное солнышко…
К исходу третьего дня Дединка почти лишилась голоса и причитала уже немного. Поэтому сразу услышала, когда снаружи, на площадке городца, поднялся какой-то шум: доносился женский визг, испуганные крики. Выглянув вместе с домочадцами наружу, увидела, как в ворота бегут со всех ног ее ятрови – жены Добровановых старших сыновей, и еще парочка баб. Ходили они, как видно, по воду к Оке, пока не стемнело, но возвращались без воды и даже без ведер.
– Нави! Мрецы! Звери лютые! Навья рать! – с изумлением разобрала Дединка в их криках.
Мужики спешно затворяли новые ворота городка. С детства Дединка привыкла видеть открытый проход в старом валу, но, когда вал подновили, сделали более крутым и поставили поверх него тын, навесили и ворота из толстых, обработанных топором дубовых плах. С внутренней стороны имелся засов из целого бревна. Поговаривали, что надо бы ворота оковать железом, но железа на это требовалось много, и еще не собрали нужного количества.
– Божинка! Божинка там осталась! Погоди, не затворяй, Божинка там! – кричала Чадомка, Доброванова старшая ятровь, мечась перед воротами и попадаясь всем под ноги. – Спасите бабу, люди добрые, разорвут ее звери лютые!
Один смелый молодец, Чаенег, бросился бегом наружу; ворота придержали, и через какие-то долгие, наполненные криком мгновения вернулся, неся на закорках бабу, Божинку. Пока та бежала вверх от проруби, поскользнулась, сильно ушибла ногу и не могла идти сама, только сидела на снегу и вопила.
Едва Чаенег со своей ношей проскочил в городец – без шапки, с прилипшими ко лбу взмокшими кудрями, румянцем во всю щеку и вытаращенными глазами, – как воротам затворились, мужики в десяток рук вставили засов. На площадке стоял многоголосый гул, крик, одни спрашивали, что случилось, другие пытались отвечать, сами мало что понимая. Толкались, толпились, одетые кое-как, с накинутыми на плечи кожухами, спешно искали своих – все ли дома? Мужики и парни лезли на боевой ход и рассматривали что-то снаружи, прячась между бревнами.
[825] Застоять – защитить, заступиться.
[826] Выльница (от «выть») – специалистка по причитаниям на разные случаи.