– Вот ягненок ваш, боги небесные, возьмите его!
Сванхейд взяла другой хлеб и положила в огонь. Взвились искры, пламя опало и воспряло вновь, обнимая и поглощая хлеб.
Вслед за тем Ведогость с ребенком на руках двинулся прочь с площадки, вниз по тропе. Мальфрид торопилась за ним, с чувством облегчения, но тревожась, как бы старик не споткнулся и не уронил дитя. Двое отроков шли впереди и позади, готовые его подхватить: благополучие этого чада было важно не только для Мальфрид.
Раздвигая толпу, вышли на берег Волхова – на ту самую луговину, где прошлым летом как по волшебству возник белый шатер. С бьющимся сердцем Мальфрид шла за Ведогостем, ожидая, что снова увидит белое пятно – будто камень, убежище змея. Но шатра не было, а Ведогость вышел на ту песчаную поляну, где она когда-то ждала в густеющих сумерках господина Волха. Мальфрид дрожала, чувствуя: сейчас, на том же месте, замкнется исполинское кольцо божественных сил – то, что разомкнулось почти год назад, выпуская в мир силу Ящера.
Ее слегка подтолкнули в спину. Обернувшись, она увидела Дедича. Гусли висели у него на груди, но он больше не играл. Подмигнув ей, он взял ее под локоть и подвел к самой воде.
– Вот чадо твое, батюшка Волх! – Ведогость поднял младенца, освобожденного от пеленки, и показал его реке. Солнце уже взошло высоко, тысячи золотых бликов играли на поверхности воды. – Прими его, береги, здоровьем и богатством надели.
Ведогость вступил в воду; Дедич еще раз подтолкнул Мальфрид, но она и сама пошла за стариком, невольно боясь, что он занесет чадо слишком далеко.
Они зашли по колено; вода была еще холодновата для купания, Мальфрид подобрала подол сорочки и поневы, чтобы не намокли и не сковали ноги.
Ведогость поднял младенца на вытянутых руках.
– Мать-вода, отец-Волхов! Из Ильмень-озера небесного ты вытекаешь, в Нево-озеро закрадное ты убегаешь! Смой и унести от чада нашего все хвори и болезни, призоры и уроки, сухоты и ломоты!
Наклонившись, он погрузил младенца в реку, потом вынул; тот дрыгал ножками и орал во всю мочь, а люди на берегу улыбались, радуясь такому обилию сил.
– Жив буди, чадо! Цел буди, чадо! Девять месяцев матушка тебя носила, на десятый породила, в свет белый снарядила, роду на честь, себе на радость!
Жрец снова окунул младенца в воду.
– И нарекаем мы, род Словенов, чаду сему им я – Богомил Соловей!
Ведогость в третий раз погрузил дитя в воду, потом вынул и передал Мальфрид. Она схватила мокрого младенца и прижала к груди с таким чувством, будто его поносило по всем ветрам, всем стихиям земным и неземным, а потом чудом уронило ей в руки. Как божье дитя принесенный в жертву на горе и в огне, из Волхова ее сын родился заново, уже как живое дитя для земных родителей. Теперь он принадлеждал ей, а не Волху и богам. И у него было имя.
Жрец снял с ее головы темный платок и бросил в воду. Мальфрид наклонилась, и Ведогость трижды умыл ее из реки, смывая остатки смертной тени. Мокрая, но свободная и сияющая, она вышла вслед за ним на берег; ее обняла Сванхейд, потом Бер, потом Улеб. Люди вокруг радостно кричали, желали здоровья чаду и матери. Если бы Мальфрид была княгиней словенской, родившей им наследника княжьего стола, и то едва ли ее могли бы чествовать с большей радостью.
К ней подошел Дедич. Закинув гусли за спину, он тоже сиял и был очень доволен. Осторожно обняв Мальфрид вместе с младенцем, он поцеловал ее в лоб, в мокрые волосы. Несмотря на все, что уже меж ними было, сейчас Мальфрид увидела его по-другому, по-новому. Он был тем молодцем, которого дева встречает, вырвавшись из леса, – земного мужа, награду за успех в испытаниях. И, глядя в его светящиеся радостью темно-голубые глаза, она чувствовала себя вознагражденной в полной мере.
Золотой перстень Волха еще оставался на ее пальце, делая ее недоступной для земных мужчин. Но то, что было возможно, Дедич уже сделал, и сейчас Мальфрид поняла это. Дитяти дали два имени. Одно – Соловей, имя Волхова сына из древних преданий, память его особого рождения. Имя для сына земной девы и властелина вод. Но второе – Богомил – было родовым именем бояр из Словенска. Им за чадом закрепилась связь с земным отцом и всеми его пращурами. По сути Дедич усыновил ребенка раньше, чем ему вручили мать, а словене признали за ним право на обоих.
Оставалось лишь дождаться, когда Волхов даст свободу своей избраннице. И совсем недолго – всего лишь через день настанет срок вновь крутить костяную стрелку.
– В этот раз ты с ней поезжай, – сказал Бер, глядя, как со стороны Словенска к ним приближается несколько лодок.
Они с Улебом стояли на причале. В эту весну в Хольмгарде знали, что перыничи приедут за Мальфрид, и ждали посланцев. Сама она была уже готова и сидела в девичьей наряженная.
– Почему я? – Улеб взглянул на двоюродного брата. – Я здешних обычаев не знаю…
– Карась ты! – с ласковым упреком ответил Бер. – Не знаешь, так узнавать пора! А еще там Дедич всех лучших девок со всех родов соберет, из каждой веси – лучшую невесту. Вот ты всех сразу и поглядишь, чтоб на Купалиях не теряться!
– Чего мне невест глядеть? Я женат, ты забыл? Дитя уже имею. Ты бы сам…
– Я их всех уже видел. А тебе, если ты собираешься в этой земле княжить, надо и здесь жену брать. И из самых родовитых. Видолюбичи поймут. Ты когда их девку брал, был племянник воеводы выбутского. А теперь – князь земли словенской. Другое дело.
– Я еще не князь…
– Так будешь! Тебе и здесь-то, правду сказать, нет невесты ровни. Тебе бы дочь конунга надо сосватать… О, хочешь, я съезжу поищу? – Бер оживился от пришедшей мысли.
– Куда?
– Ну, куда? За море Варяжское! – Бер махнул рукой на север. – В Уппсалу, в Хейтабю, в Норэг. Надо у дроттнинг спросить, где могут водиться хорошие дочери конунгов, она уж знает, – торопливо договорил Бер и шагнул навстречу подошедшей к причалу лодке. – Будь жив, Дедич!
Дедич был очень оживлен и весел.