В это время без предупреждения скрипнула наружная дверь. Эльга и Мистина дружно повернули головы. Через порог робко шагнула Малуша и остановилась у скамьи, куда княгиня садилась, пока с нее снимали уличную обувь.
Княгиня и ее первый советчик помолчали, глядя на младшую ключницу. Потом Мистина снова вздохнул. Лучше ему взять это на себя.
– Видят боги, княгиня… и даже я сделали все, чтобы убедить князя одобрить твое замужество. Но князь сказал «нет». Я тебе советую постараться выбросить это все из головы и думать о том, что участь многих знатных дев в твоем положении была на-амного хуже.
Эльга вздохнула всей грудью – это был почти крик. У девушки, ее внучки, рухнули все надежды на счастье, а Мистина разговаривает с ней, как снисходительный господин, чья милость уже в том, что он заметил человеческое существо в ходячей подставке для ключей. Ей, Малушиной двоюродной бабке, стоило бы подойти, хоть раз в жизни дать волю общей крови, обнять ее, приласкать, утешить…
Но Эльга не двигалась с места. Этой маленькой мышке не суждено выбраться из высокой кринки, и не надо напоминать ей, что она была рождена для другой доли…
«Но князь сказал нет…» День и ночь эти слова звучали в голове у Малуши, словно кто-то выкрикивал их там, колотя при этом по железному билу. За всеми заботами о хозяйстве ни о чем другом она не могла и думать. Молодое существо искало какой-то выход, пыталось убедить себя, что не все потеряно. Сама княгиня в ее годах сбежала из дому и вышла за того, за кого сама хотела! Малуша пыталась воображать, как Торлейв умыкнет ее – но дальше самого бегства дело не шло. Мечты падали, как глупые куры, не способные летать. Куда им бежать? В Корчев разве что, где Торлейв родился. Но жить среди хазар и греков… Пестрянке и то не понравилось…
Правда, она, Малуша, и сама не сирота. У нее есть мать, отец, дед… Мать живет где-то в плесковских землях, у северных кривичей, с Утой и Улебом, а те, жестоко оскорбленные Святославом, уж точно не захотят ее выдать. Да и материнский род Торлейва – родичи Пестрянки – тоже живут там, на реке Великой, и для него те края не чужие.
А иной раз Малуше приходила еще одна мысль, пугавшая ее саму. Ее отец, изгнанный князь деревский… Уж он-то будет рад, если его дочь вырвется на свободу. У него имеются верные люди в родных краях, он сам ей говорил, когда был здесь, в Киеве, прошлым летом. Их укроют… Только где их искать? Земля Деревская велика…
Да захочет ли этого Торлейв? Достаточно ли он ее любит, чтобы ради нее бросить все свое племя и таиться в деревских лесах, пока… Но к чему это может привести, Малуша боялась думать. С пяти лет зная, что такое война, она не решалась захотеть новой войны, пусть даже та, если богам глянется, принесет ей какой-нибудь княжий стол.
Снова и снова Малуша перебирала эти мысли, вытирая пыль с серебряных сосудов и ларцов на полках княгининого спального покоя. Самой Эльги не было дома: она уехала проведать Святану, старшую дочь Мистины. Та носила дитя, а Уты, ее матери, в Киеве не было, и Эльга старалась заменить племяннице мать. Поэтому хоть сейчас, наедине с собой, Малуша могла не притворяться робкой и покорной. В глазах ее тлел гнев, когда она, с ветошкой в руках, вышла из спального покоя княгини в переднюю истобку.
Малуша вздрогнула, едва не вскрикнув, – прямо перед ней в двух шагах, на скамье сидел в задумчивости Святослав. Откуда он взялся? Как вошел? Видно, не знал, что мать в отъезде, но отроки его, конечно, впустили, и он решил подождать. А она, увлеченная своими мыслями, не обратила внимания на звуки шагов за стеной.
Малуша попятилась, по первому порыву хотела скрыться назад в спальный покой. Но Святослав будто пригвоздил ее взглядом к месту – сейчас он смотрел на нее, а не сквозь нее, как обычно. В ярких голубых глазах его отражалась досада – при виде этой девы он вспомнил нечто неприятное, связанное с ней. Но даже эта досада относилась не к ней самой. И ее первый испуг сменился уже почти привычным гневом. Не в силах сдвинуться с места, Малуша стояла перед дверью спального покоя и в упор смотрела на всесильное, суровое и упрямое божество своей неласковой судьбы – светловолосого молодца с яркими голубыми глазами.
Ее ответный взгляд так удивил Святослава, что он почти опешил. Он будто впервые обнаружил, что у этого существа, молчаливой скользящей тени, есть глаза – широко расставленные, голубые, пылающие живым чувством. Хотелось спросить «чего смотришь?», но это было бы слишком по-детски.
– Ну… скоро мать воротится, не говорила она? – произнес он наконец, когда этот нелепый поединок взглядами стал невыносим.
– Кто я такая, чтобы мне княгиня о делах своих докладывала? – ответила Малуша, и вызывающий ее взгляд, твердый голос противоречили смиренному смыслу слов. – А ты будто боишься наедине со мной остаться? – насмешливо добавила она.
– Я? – Святослав так удивился, что даже привстал. – Боюсь? Тебя?
Как если бы мышь заявила волку, что он ее боится.
– Ну а как же? Жить ты мне не даешь – отчего? По злобе? Чем я тебе не угодила?
– Я тебе жить не даю? – Святослава задела эта явная напраслина. – Да разве я тебя когда обижал? Хоть пальцем тронул?
– А ты уже и забыл? – Малуша уперла руку в бок, чтобы вызвать в сердце храбрость. – И трех дней не прошло, как ты мне не велел замуж идти. Отчего? Отчего ты до родни своей зол, как волк?
– Замуж… – В мыслях Святослава об этом деле участь самой Малуши занимала так мало места, что сейчас он не сразу связал свое решение с ее обвинениями. – И ты туда же! Да как же я тебя замуж отдам – Вещего правнучку, Олега-младшего внучку, Володислава деревского дочь! Чтобы муж твой на эти столы вздумал моститься – и киевский, и деревский? Да в рот ему копыто! Я еще с ума не рехнулся! Чтобы дети твои с моими детьми ратились! Дескать, потому что они тоже Вещего внуки! Не бывать этому! Я матери сказал и… – Он сам дивился, что объясняет свои княжеские решения ключнице, и закончил: – Не будет этого никогда!
– Детей моих ты боишься? – Малуша выразительно стиснула руки перед грудью и посмотрела на него почти с сожалением. – Их на свете еще нет, а ты, удалой молодец, стольких земель победитель, боишься их!
– Это их сейчас на свете нет. А народятся – не успеешь оглянуться, как чуть что… А ты, подруга, сыскала себе жениха! Он же Хельги Красного сын! Он сам – внук Вещего! Я не рехнулся, чтобы своими руками кому в руки меч на меня самого вложить!
– И что же, – Малуша, ничего уже не боясь, склонила голову к плечу, – на всем свете нет таких, за кого мне выйти, чтобы князь киевский спокоен был?
Бояться было поздно, она уже наговорила… Да пусть он хоть в поруб ее бросит, пусть велит жидинам продать – лучше за морем сгинуть, чем всю жизнь помнить свое унижение. Пусть ее принижают сильные – она свое достоинство не забудет до самой смерти.
– Да где я такого возьму, – проворчал Святослав, – чтобы ему верить… как себе? Улебу верил – и он предал.
– Тогда одно остается, – Малуша светло и ласково улыбнулась, но чувствовала себя так, будто улыбается с ножом у горла, – возьми меня сам за себя. Будут мои дети – твоими детьми, не придется тебе опасаться их? Или я, Вещего родная правнучка, из Киева, Сварожьего рода, тебе нехороша?
Святослав в изумлении смотрел на нее, не веря тому, что услышал. Малуша и сама удивилась, что сказала это. Она не ждала согласия – кто он и кто она, какая из нее жена для него? Хотела лишь насладиться видом его растерянности – посмотреть, как он будет чувствовать себя дурнем и не находить ответа. Или брякнет глупость какую-нибудь и сам устыдится.
Но Святослав молчал, не в силах придумать ответа. Мысль взять в жены эту мышь с ключами казалась нелепой, но он не мог себе уяснить, а почему? Он привык смотреть на пленницу Деревской войны, как на малое дитя – но с тех пор, как она здесь появилась, прошло десять лет. На ней хотел жениться Етон, хотел Торлейв… да и чем она не невеста? Она уже в самой поре – моложе выходят замуж. Хороша собой. И родом выше, чем обе его другие жены. Только ключи…
Но ключи как привязали, так и отвязать можно. Конечно, ее дети навсегда останутся детьми рабыни для любого, у кого будет охота их принизить. Но у него уже есть два сына – от водимых жен, княгинь. Для киевского стола хватит.