– К матери. Поднесли ей мафорий и паволоку, мне – вот что.
Он вынул из мешочка на поясе круглую золотую пряжку и протянул Мистине.
Тот взял и повернул к окну: золото, узор в виде листвы, самоцветы – темно-красные и бледно-зеленые.
– Богато! – Он вернул пряжку Торлейву.
– И десять номисм в мешочке.
– Ого! Посол так благодарен, что ты его от быка спас?
О случае с быком Мистина уже слышал вчера, когда вернувшиеся ловцы, усталые и довольные, наперебой повествовали о своих подвигах. Ловчие нашли для князя небольшое стадо из трех молодых быков: одного взял сам Святослав, второго его гриди – после того как бык поддел рогами Сфенкела вместе с лошадью и зашвырнул в реку.
Третий бык, самый молодой и резвый, успел пересечь поток и был настигнут у самых зарослей на другом берегу – не кем иным, как патрикием Диметрисом. Настигая быка, он с разгону ударил его копьем с широким наконечником под левую лопатку, как не раз во время царских охот бил кабанов. Но бык оказался крупнее, чем привычная греку дичь – до сердца наконечник не достал, раненый бык прянул в сторону и вырвал копье из рук ловца. От рывка Диметрис сам едва не вылетел из седла; обезоруженный, вцепился в поводья, стараясь совладать с испуганной лошадью, а бык уже развернулся к нему. Но не успел грек и подумать, что делать, как у него на глазах в открытое горло тура ударил наконечник копья – Торлейв подскакал справа и, подняв коня на дыбы, ударил с разворота прямо под челюсть. Острое железо пронзило голову быка снизу и прошло череп насквозь. Бык рухнул, не сделав больше ни шагу; земля дрогнула под ногами.
– Мы должны еще раз поблагодарить тебя за помощь, – говорил Ипатос Торлейву, когда ловцы уже расположились отдыхать. – Это был подвиг редкой силы и ловкости для человека столь юных лет.
– Роман август немногим меня старше, а тоже в таких делах отличается, – смеялся Торлейв.
– Твоя мать позволит нам завтра зайти к ней и поблагодарить за то, что вырастила такого прекрасного сына?
– Я передам ей, – Торлейв несколько удивился, – думаю, она рада будет принять таких уважаемых людей.
На другой день Торлейв отвез троих греков к своей матери. Хельги Красный оставил вдове и сыну богатое наследство: ко времени гибели он имел в Корчеве свой двор, челядь, дорогую утварь, товары, связи и немало серебра, пущенного в торговый оборот. Ради этих дел Пестрянка – она предпочитала имя Фастрид, в память о муже, который первое время знакомства называл ее так, – еще три года прожила в Корчеве уже после того, как получила весть о смерти мужа и проводила на Русь большую часть его уцелевших людей во главе с Перезваном. Часть она оставила при себе; дождалась возвращения караванов с китайским шелком, и только получив свою долю товара и прибыли, наконец отправилась морем вокруг Таврии к устью Днепра и на Русь. Когда они прибыли, Торлейву было уже шесть лет и он говорил, насколько это доступно ребенку, по-гречески и по-хазарски. Привезенная матерью челядь почти целиком состояла из греков и хазар, поэтому речь своего детства Торлейв не забыл, а только улучшил с годами; а когда ему исполнилось двенадцать, княгиня стала посылать смышленого отрока за Греческое море со своими торговыми людьми. Пестрянка и сейчас сохранила кое-какие связи, помогавшие сбывать челядь в каганат и сарацинские страны на Гурганском море, а взамен добывать редкие и дорогие шелка или булатные мечи. Замуж она больше не выходила, хотя до богатой молодой вдовы, «почти княгини», охотников было много. Они так и прожили вдвоем с сыном, но Пестрянка не жаловалась, а лишь сама дивилась своей причудливой судьбе.
Неудивительно, что греки хвалили Торлейва перед его матерью за своевременную помощь. Но Мистина и сам понимал – дело не только в этом, и не о том Торлейв приехал рассказать ему, как ключница Акилина, бывшая служанка ритора в Царьграде, бывшая блудница и бывшая монахиня, читала послам стихи мудреца Солона.
Торлейв молча взглянул на него, и у Мистины дрогнуло сердце. В этом взгляде была целая связка мыслей, которых не ждешь от молодых; пробрала дрожь от восхищения и горячей надежды.
– Опасность была так велика? – неспешно осведомился Мистина.
– Да не так чтобы. Они больше другого хотели.
– Но ты же не поддался? – Мистина улыбнулся правой стороной рта. – Твоему отцу это бы не понравилось!
Торлейв не выдержал и захохотал.
– Отца моего тоже поминали. Говорили, как много о нем слышали, а их папас[528] даже его видел, еще когда сам мальцом был, в Никомедии. Говорили, как приятно им повидать сына брата архонтиссы, который так прославился подвигами от дальних северных морей до Гургана. Что, стало быть, если бы мне была судьба самому занять престол, то я бы его только украсил и прославил свою державу.
Мистина внимательно смотрел на него своими стальными глазами и мысленно видел, как много лет назад на этом же месте напротив него сидел Хельги Красный. Лицом Торлейв напоминал скорее Пестрянку, поэтому был несколько миловиднее, чем Хельги, но глаза и брови у него были те самые. Глаза человека, который не один год стремился к обладанию киевским столом.
– А еще чего они от тебя хотели? – ровным голосом спросил Мистина.
Если уж Торлейв сам к нему пришел, значит, намерен поделиться.
– Очень их тревожит, не собирается ли князь наш на Корсуньскую страну. Он собрал наемников – греки об этом знают, – не хочет помогать войском Роману, но ведает, что все Романовы войска – на Крите.
– Но князь ведь их заверил… они ему не верят?
– Они мнят, что лукавит он.
– По себе судят?
– Нет. Там на лову… поморяне кричали, что-де бы малость – и сам посол быку в добычу пошел бы! Раззявы они все, греки, тонконогие… дровосеки! Что мы-де скоро греков на рогатины поднимем, как быков. И всякое обидное. Они и заволновались. Боятся за Корсунь.
– Откуда, йотунов свет, эти слухи про Корсунь? – Мистина хлопнул себя по колену.
– Греки спрашивали мою мать. Ну, про ее молодость, как такая молодая женщина в первый же год замужества оказалась так далеко от дома… Тогда ведь мой отец всех обманул, да?
[528] Папас (греч.) – священник.