Эльга и Святослав сидели на возвышении – Эльга на беломраморном троне, подарке самого Романа, а Святослав на резном престоле рядом с ней – тот нарочно привезли из Олеговой гридницы. По бокам от них стояли гриди, знаменосец держал над головой Святослава стяг на длинном древке. В ближайшей к ним половине покоя бревенчатые стены были сплошь закрыты шелковыми разноцветными занавесями и покровами, в ближней – дорогими шкурами: ледового медведя, степного парда. Полная драгоценных шелков, оружия мужей и узорочья жен, гридница сверкала, как ларь с сокровищами. И жемчужиной ее была Эльга на беломраморном престоле – в буро-желтоватом платье с золотистыми львами, в сине-зеленом, как волна морская, мантионе, затканном золотом, с белым шелковым убрусом под синим очельем, где по сторонам лица покачивались длинные узорные подвески на кольцах. Цвет мантиона подчеркивал смарагдовый блеск ее глаз, и как никогда она сейчас казалась богиней, Зарей Утренней, восседающей на белом облаке рядом со своим сыном – Красным Солнцем.
Со стороны Святослава в более низком кресле сидела молодая княгиня Горяна в золотисто-красном шелковом мантионе, со стороны Эльги – одиннадцатилетняя княжна Браня в белом, расшитом золотом платье. У ступеней со стороны каждого из соправителей стояли его самые знатные приближенные: Мистина, Острогляд, Асмунд, Ингвар-младший, Игмор. Третьим со стороны Эльги стоял Торлейв: будучи ее племянником, он имел бы право на это почетное место, даже если бы и не мог принести на этом приеме никакой пользы. Малуша едва его узнала: на нем был красный кафтан, богато отделанный коричневатым шелком с золотистыми оленями, светлые волосы расчесаны и уложены, на плечевой перевязи корляг с золоченой рукоятью – будь он сам князем молодым, то не мог бы выглядеть лучше. И заново она осознала, как замечательно будет стать женой этого молодца. Даже в груди потеплело от восхищения.
Богдалец, тоже наряженный ради такого случая, ввел послов. Впереди шел среднего роста грек, еще довольно молодой, плотного сложения, с густой черной бородой и сосредоточенным лицом. Это был патрикий Диметрис, глава посольства. На нем было платье красного шелка, сплошь затканное крупными изображениями дивных крылатых зверей, то ли орлов с волчьими лапами, то ли волков с орлиными крыльями, с очень длинными рукавами – при виде него Малуше вспомнилась та рубаха, в которой Величана недавно Живу плясала. Высокая красная шапка с золотым шитьем, крупный золотой крест на груди, круглая застежка мантиона с жемчугом и самоцветами, ярко-синие сапоги – все в его облике дышало мощью и роскошью, уже само было посланием, предваряющим то, что ему поручено было передать. За ним следовали еще двое: один постарше, с заметной сединой в черной бороде – протоспафарий Ипатос, и священник, отец Ставракий, в белом камизии с голубым узорным шелком на узких опястьях широких, как мешки, рукавов, – тоже еще не старый, хотя и почти лысый мужчина с опрятной рыжеватой бородкой.
Невысокий безбородый старец с мятым лицом – сразу видно, скопец – почтительно подал послу продолговатый деревянный ящичек. Благовоние от него ощущалось шагов за пять – казалось, благоухают сами речи цесаря, запечатленные на пергаменте. Из ящичка был извлечен шелковый мешочек, а из него – свернутый в трубку лист, запечатанный красным шелковым шнуром и золотой печатью в две номисмы весом.
– Торлейв, прими, – велела Эльга.
Торлейв с поклоном взял у грека пергамент, осмотрел печать, проверяя, не повреждена ли она, показал ее Мистине и Асмунду. Те кивнули, Торлейв вернул грамоту греку, и тот, отрезав шнур, отдал печать Торлейву. Тот положил ее на мраморную ступень к ногам Эльги, а грек развернул пергамент. Глядя, как все это неторопливо проделывается, Эльга ощущала волнение, будто в письме, доставленном с такой пышностью, могло содержаться нечто очень важное, способное изменить пути земли Русской. Хотя она уже знала: здесь будут лишь обычные слова приветствия, а настоящий разговор, способный что-то изменить, пойдет потом. Однако знала она и то, какое значение придают греки торжественным укладам, поэтому постаралась представить себя, свой дом и двор во всем возможном блеске.
Лист, выкрашенный в голубой цвет, был покрыт золотыми буквами и сам напоминал узорную ткань. Грек начал читать, делая перерывы через несколько слов, а скопец повторял то же самое по-славянски.
– Роман, верный в Боге самом василевс ромеев к возлюбленной и духовной сестре нашей и от Бога рахонтиссе Росии. Мы отправили от нашего величества послание к твоему благородству, дабы уведомить, что шестого ноября шестого индикта шесть тысяч четыреста шестьдесят девятого года от сотворения мира отец мой, багрянородный Константин, почил в Бозе, оставив меня единодержавным правителем царства ромеев, самого могучего на земле, повелителем всех богатств и земных благ, коими оно владеет. Первой заботой моей было следующее: китонитов и людей своего отца почтил я званиями патрикиев и протоспафариев и, щедро наградив, удалил из дворца. Второй моей заботой было следующее: в управители и первые в Синклите назначил я препозита и друнгария флота Иосифа Врингу, коего произвел в паракимомены и вручил ему всю власть и заботу о наших подданных. Протоспафария же Иоанна про прозванию Хирин назначил патрикием и великим этериархом, дабы хранил меня от лиц подозрительных. Протоспафария Сисиния, мужа ученого и способного к державным делам, назначил патрикием и логофетом геникона. Эпархом Великого Города ныне поставлен мной патрикий Феодор Дафнопат…
Все это было весьма важно: русам требовалось знать, кто при новом государе занимает важнейшие должности в Ромейской державе, чтобы в дальнейшем русские купцы и посланцы могли в Царьграде с каждым делом обращаться к нужному человеку. Но запомнить с ходу всех эти новоназначенных патрикиев было невозможно. Потом Торлейв сядет и перепишет греческую грамоту славянским языком и моравским письмом, чтобы не только он один мог прочесть.
– Третьей заботой моей было следующее: ко всем ромейским начальникам и царским стратигам разослал я дружеские письма, равно как к цесарю Болгарии, ко всем архонтам западных и восточных народов, дабы все воспели славу судьбе и дружбе царя и заключили с нами дружеские союзы. Ибо я, любящий родину, как мать, превыше всего желаю иметь мир со всеми народами и дружбу с народом русов, а тебя, архонтисса Елена, почитать как сестру, получившую вечную жизнь из рук отца моего Константина и матери моей, царицы Елены…
Поскольку христианкой и духовной дочерью покойного Константина была Эльга, то и послов Роман прислал к ней. В том, что у русов два архонта, греки не видели ничего особенного: они давно привыкли, что василевс в расцвете лет назначает соправителем сына либо нескольких сыновей, предотвращая беспорядки в случае внезапной своей смерти. Даже то, что рядом с мужчиной на престоле сидит женщина, их не удивляло: в прошлом их собственного царства не раз бывали василиссы-правительницы.
Было похоже, что слова Романа о желании дружбы искренни: оценить это было легко по стоимости поднесенных подарков. Прекрасные многоцветные шелка работы царских гинекеев, где Эльга сама побывала несколько лет назад, золотые чаши и блюда, наполненные золотыми номисмами – Эльге и Святославу, серебряные чаши и блюда, наполненные серебряными милиарисиями – для Горяны, Брани, Ингвара-младшего и Торлейва. Торлейв, первым от имени Эльги навещавший послов в их гостевом доме, разъяснил им, кто из правящей семьи и ближайшей ее родни будет их принимать, чтобы они могли правильно распределить выделенные василевсом сокровища. Бояре и даже старшие воеводы косились на эти дары не без зависти, но знали: в ходе переговоров каждый из них, кто может повлиять на решения князей, получит свою долю.
Дружинные дома, где останавливалось прошлогоднее посольство, сейчас были заняты наемниками, и послов поместили в гостевом доме прямо на дворе у княгини. Теперь каждый день у Эльги готовили пир. С белой зари начиналась суета: подвозили из сел припасы, потрошили и опаливали птицу либо свиней, жарили и запекали мясо, рыбу, яйца, всякий овощ, пироги, лепешки. Каждый день заново ставили опару. Летний ветер носил над Святой горой вкусные запахи: то запеченных с чесноком ягнят, то медовых пирожков. К полудню собирались бояре, потом прибывали греки. Много людей сюда не пускали: со стороны русов были лишь те, чьи советы требовались князьям. В гриднице ставили столы только на половину длины: с одной стороны – для греков, с другой – для русов. Отец Ставракий читал молитву по-гречески, Святослав сам благословлял хлеб для тех, кто не был крещен, и поднимал чашу во славу Перуна. Во время обеда неспешно вели мирный разговор – о разных происшествиях и новостях, о нравах и обычаях всяких народов. В первый же день патрикий Диметрис спросил о поездке русов к Оттону, и в этот раз Торлейву почти не удалось поесть: все время ему приходилось отвечать на вопросы за себя и переводить ответы Острогляда. Малуша потом, когда все разъезжались, тайком сунула ему в руку печеное яйцо, и они посмеялись, прячась за столбом крыльца.
После обеда переходили в другую половину гридницы, где скамьи были устланы дорогими шкурами, а на низких столиках стояли блюда с ягодами, орехами в меду, сладкими печеньями и прочими лакомствами, тут же были кувшины с вином и вареным медом. Самые молодые и красивые из служанок наливали гостям, подавали воду – вымыть руки, и рушники. Малуша возглавляла их – в ее ведении были запасы вина, меда и приправ, и Эльга даже выдала ей два новых красивых платья.
Малуша видела Торлейва постоянно, но поговорить им не удавалось. Он почти не расставался с греками: не как толмач, но как племянник самой княгини, опытный, несмотря на молодость, в переговорах с чужеземцами. Глядя, как он проезжает через двор или сидит за почетным столом в гриднице – рослый, в цветном кафтане с вытканными орлами либо львами, слушая, как свободно он изъясняется на совершенно непонятном языке и непринужденно смеется каким-то греческим шуткам, Малуша едва верила, что этот молодой мужчина – тот самый парень, с которым она обручилась под березами в купальский вечер. И никогда еще она не ощущала так ясно огромного расстояния, что отделяет ее, в ее нынешнем положении, от настоящей знати.
Торлейв не совсем забыл ее за всеми этими делами, но успевал лишь подмигнуть. Раз или два шепнул «все идет хорошо», давая понять, что переговоры продвигаются.
– Что ты всякий день с ними! – как-то шепотом возмутилась Малуша, пока разливала разведенное вино. – Будто бояр больше в Киеве нет!
Торлейв улыбнулся, но не ответил. Он и сам нашел себе общество поприятнее, чем Диметрис, ежедневно угощавший его рассказами о царских попойках, но Мистина хотел, чтобы он прилепился к греку, как родной брат. Для чего – рассказывать это молодой девушке было бы лишним, она все равно не поймет.
Занятый мыслями о военных делах, Святослав заговорил об этом с самого начала. Послы привезли просьбу о военной помощи; за нею греки обращались к русам и раньше, но при последних переговорах Эльги с ее упрямым крестным отцом к соглашению прийти не удалось.
– Пришла Роману августу мысль – при помощи всесильного Бога уничтожить гордых критских сарацин, что весьма часто опустошают приморские страны Ромейской державы, – рассказывал патрикий Диметрис. – Остров Крит издавна принадлежит Романии; когда правил святой наш государь Константин Великий, остров Крит входил в диоцез Македония префектуры Иллирик. Когда же мудрые владыки наши упразднили диоцезы и разделили земли Романии на фемы, Крит сделался особой фемой, и главным городом его была…
– Гортина, – подсказал асикрит Георгий – скопец, родом славянин из Фракии.
Иногда Диметрис замолкал, сосредоточенно глядя перед собой, будто отыскивая где-то в глубине черепа потерянную нить Ариадны, способную провести его через запутанный лабиринт мыслей. Смотреть внутрь собственного черепа ему было довольно удобно благодаря легкому косоглазию. Как рассказывал Эльге Торлейв, новый василевс дал патрикию это звание и высокую должность не за способности к державным делам, а за многолетнее участие в его походах по тавернам и выездам на охоту за кабанами: судя по тому, как мало Диметрис рассказывал о первом и как много – о втором. Если же нить ускользала, то на помощь неизменно приходил Георгий – человек самой неприметной внешности, отличавшийся ясным умом и крепкой памятью. Эльга и сама видела, что отрывистые, краткие речи Диметриса в переводе Георгия становятся длиннее и складнее.
– Богат и прекрасен был сей остров, снабжавший себя и другие области зерном, вином и оливками. Увы, при Михаиле Аморийском, отце Феофила, пока войско занято было подавлением мятежа Морофомы, сарацины, прибыв из Испании на великом множестве боевых кораблей, захватили остров. Гортину, прежнюю столицу, они безжалостно разрушили и взамен выстроили свою крепость под названием Хандак. С тех пор управлял им Каирский халифат, и некогда цветущий остров ромеев сделался гнездом разбойников. Ромеи-христиане безжалостно истреблялись и продавались в рабство. Выходя с Крита на судах, разбойники стали совершать нападения на земли Романии и острова, каждодневно чиня зло и беды, захватывая добычу и пленных. Скоро будет полвека набегу их на город Салоники – славяне, живущие там, также называют его Солунь, – когда город был безжалостно разграблен и двадцать две тысячи жителей его проданы в рабство. Владычество сарацин над островом длится уже сто пятьдесят семь лет. Но Бог не позволил терпеть такое беззаконие, и властители христианского мира ведут беспощадную войну за освобождение Крита, за очищение его от безбожных сарацин и возвращение в руки христолюбивых владык. Михаил Третий, Василий Македонянин, внук его, недавно почивший Константин не раз посылали на Крит войска. Готовясь предать душу свою в руки Бога, Константин август всем сердцем желал, чтобы предпринят был новый поход ради освобождения Крита. Самодержец наш Роман, движимый божественным рвением, опираясь на помощь и здравомыслие паракимомента Иосифа, собрал отовсюду военные и иные корабли, дабы направить их к Криту. Снабжены они отборным войском из фракийцев, македонцев и слависиан. Однако война может затянуться, и самодержцу нашему понадобится еще немало людей, опытных в военном деле. Нам известно, что русы и варанги обладают большим опытом такого рода, что они храбры и хорошо вооружены. Роман август желает, чтобы во исполнение нашего договора с твоим покойным мужем, архонтисса, и твоим отцом, архонт Сфендослав, вы прислали в помощь как можно больше ваших воинов.
– Мы уже давали воинов Константину, – Эльга покачала головой. – И пяти лет не прошло, как мои люди, – она взглянула на Мистину и Ингвара-младшего, – собрали для вас шестьсот человек, но все они погибли в сражениях с сарацинами. Я не слышала, чтобы хоть один человек вернулся.
– Критским сарацинам помогают их единоверцы из Африки и Испании, – добавил Ингвар-младший, бывавший в Царьграде во времена прежних предприятий этого рода. – Когда Константин покойный снаряжал войско на Крит, ничего из этого не вышло.
– В этот раз все будет иначе, клянусь головой апостола Павла! – воскликнул другой посол, протоспафарий Ипатос. – Первое нужно отметить, что никогда еще обстановка не была так благоприятна для Божьего дела! Багдадский халифат раздирают смуты, множество эмиров и султанов отказываются признавать власть халифа над собою – в Сирии, Малой Азии, Месопотамии, Персии. Да и ту власть, что осталась у халифа, прибрал к рукам его военачальник, султан Муиз ад-Дауле. Теперь разбойники на Крите не получат никакой помощи от сирийцев, и всемогущий Бог отдаст их в наши руки. Второе, прошлый поход возглавлял Константин Гонгила, придворный евнух, человек слабый и изнеженный, как полководец неопытный и слабый. Ныне же Роман август и паракимомен Иосиф сделали полномочным вождем для сей войны Никифора Фоку, доместика схол Востока и стратига восточных фем. Муж сей деятелен, отважен, опытен в делах военных и силою непобедим! У него под началом тысяча дромонов, триста семь кораблей с продовольствием и воинским снаряжением, а главное – он ведет две тысячи огненосных судов, снабженных «текучим огнем». Нужно ли мне рассказывать вам, каково его действие!
У русов вытянулись лица – грек ясно намекал на события двадцатилетней давности, когда многие десятки судов с войском Ингвара были сожжены в Босфоре на пути к Царьграду, а в конце лета с этим же столкнулся Хельги Красный, прорываясь обратно из Пропонтиды в Греческое море.
– Именно сейчас, когда мы находимся здесь, флот магистра Никифора готовится выйти из града Константина. По пути к нему присоединятся новые суда и войска с островов: Митилена, Хиос, Самос, Фигелы будут участвовать в этом деле. Роман август предлагает вам присоединиться к христолюбивому воинству. Достойная награда за доблесть не заставит ждать: сто пятьдесят лет род критских эмиров копил сокровища, добытые самыми нечестными путями грабежа и работорговли, и после нашей победы над ними добыча будет поделена по справедливости.
– Не сейчас, – в ответ на эту речь Святослав покачал головой. Ему льстило, что василевс просит у него военной помощи, но это шло вразрез с его собственными замыслами. – Этим летом мне самому нужны опытные люди.
– Хотелось бы знать, для чего? – осведомился Диметрис.