– Так чего – срок-то пришел? – спросил Унерад. – Пора науз снимать? Или еще поносить? Может, еще какая беда-кручина стережет?
Обещана мягким движением обвила руками его стан, где науз. Она вовсе не ждала, что Унерад признается, но догадывалась: науз – только предлог. Женился он на ней, потому что она понравилась ему в тот самый день, когда он, придя в себя, впервые ее разглядел своим единственным глазом.
Перед мысленным взором ее мерцало, как молния, золотое веретено, спрятанное перед чуровым очагом на Бабиной горе близ Укрома. Медвяна – истинно мудрая женщина. Истинная дочь Макоши. Не зря она ехала через снега, дремала в санях, влекомых усталой лошадью, под медвежиной прячась от зимнего холода. Не зря пряла наговоренную нить в пустой темной обчине перед ликами деревянных «бабок». Она пряла жизнь и здоровье незнакомого ей парня – и спряла судьбу своей сестреницы.
– Теперь уже можно снять, – прошептала Обещана, подняв лицо к лицу Унерада. Она стояла к нему вплотную, и теперь лица их оказались так близко, что он чувствовал тепло ее дыхания, но не отстранялся, глубоко дыша. – То была для тебя одного судьба. А теперь у нас другая началась, единая. И будет она долгой да ровной – сама Заря-Зареница, Заря Утренняя и Заря Вечерняя сотворили для нас ее…
Часть третья
Не ведаю, как жил бы я после горькой нашей разлуки, если бы не верил, что Господь всемогущий милосердно позволит тебе прочесть «сердца моего письменные знаки», как говорил Валахфрид. Даже сейчас, среди тех красот, что тебя окружают, я уверен, ты не забыла его «Садик», по которому мы с тобой так часто бродили вместе. С тех пор я неизменно вспоминаю о тебе, стоит на глаза мне попасться лилии либо розе. Едва лишь «время весны настает»[518] и монастырский наш сад Господь одевает цветами, прелестное личико твое я вижу в каждом из них. А впрочем, мне не нужно видеть цветов, чтобы помнить тебя. Ты сама – роза моего сердца, лилия райского сада, и любовь к тебе наполняет благоуханием розы каждый мой вдох.
Но не об этом я хотел тебе поведать – хотя, надеюсь, тебе так же в радость внимать свидетельствам неизменной верности моей любви, как мне – приносить их тебе. Какое счастье, что на то, чтобы писать тебе эти письма, мне не требуется разрешение доброго отца нашего Лейдрада и мне не приходится думать о сбережении пергамента, иначе, боюсь, ничего иного, кроме этих изъявлений, мои послания до тебя и не доносили бы.
Почтенный наш наставник получил письмо от архиепископа Вильгельма с новостями двора светлейшего и благочестивейшего короля Оттона. Когда «Гений Весны подошел, опоясан гирляндой цветочной»[519] и вознеслось на небосклон созвездие Тельца, епископ Лиутпранд послан был королем в Константинополь с поздравлениями Роману, однако и сейчас, как явствует из отчаянного его письма, еще пребывает на острове Паксос, что близ эпирского побережья, и греческие власти чинят ему всяческие препятствия для дальнейшего пути. Архиепископ полагает, что виной тому – дошедшие до Константинополя известия о посольстве Хелены, королевы ругов[520], что принимал светлейший и благочестивейший король Оттон на прошлое Рождество. Тогда, как я уже писал тебе, для страны ругов почтенным архиепископом Адальдагом поставлен был епископом Либуций, монах Святого Альбана. Архиепископ Вильгельм полагал преждевременным это решение, ибо желание Гамбургской епархии взять на себя просвещение язычников той страны неминуемо возмутит патриарха и цесаря в Константинополе, а добрые отношения с ними куда полезнее для благочестивейшего нашего короля, особенно сейчас, когда все увереннее его надежды на то, что папа возложит на него корону и помажет в императорское достоинство.
Боюсь наскучить тебе, дорогая сестра, «чье личико дорого мне, как роса для травы, как волны морские для рыб»…[521] Вижу, ты улыбнулась, прощая мне мои прегрешения. Однако предметы эти весьма занимают архиепископа, дорогого моего брата, а потому не могут не заслужить некоторого места и в моих досужих размышлениях. Ум мой слишком слаб, дабы разобраться во всем этом, однако мне точно известно, что Либуций, уже получив и паллий, и пастырский жезл, еще не отправился в страну ругов и напрасно ожидает распоряжений к отъезду…
Колокол! Пора мне идти на вечерю, поэтому прощай, возлюбленная, желаю тебе, чтобы ты хорошо жила в Господе и возрастала день ото дня в очах Его. «Не успокоюсь, пока вновь не увижу тебя»[522]. Прошу удостоить поминания среди твоих молитв и вымолить вечное спасение верному в любви твоему брату Адальберту…
В начале травеня, когда по высокой весенней воде легче было миновать пороги, к Греческому морю отправлялся первый из двух ежегодных обозов с людьми и товарами из Киева, Чернигова и от Северской земли. Старшим над дружиной был Вуефаст: для него Эльга и Святослав приготовили грамоту, где греческим письмом были перечислены по именам купцы, указано число кораблей, товары и их владельцы.
Сочиняя грамоту, в княгининой гриднице поспорили, кому ее направлять: только Роману или Константину и Роману, как обычно? Напишешь обоим – вредные греки объявят ее недействительной, поскольку василевс у них сейчас один. С них станется придраться к мелочи, не допустить на торги и сделать напрасным двухмесячное сложное путешествие через две трети Днепра и Греческое море. Но и как не упомянуть в грамоте Константина, если на Руси еще не получали уведомления от царского двора о его смерти?
– Мы ведь не должны об этом ничего знать! – говорила Эльга. – Мы и правда ничего не знали бы, если бы наши послы зимой не были у Оттона. И тогда мы написали бы обоим, как всегда.
– Но греки там тоже были, я ж тебе рассказывал, – напомнил Острогляд. – Уж верно, Климентий и Андрон своему цесарю довели, кого у Оттона повстречали.
– Не того ли ты и хотела? – улыбнулся Мистина. – Нам вдвойне повезло, что наши послы у Оттона повстречались с греческими. За зиму Роман подумал и сообразил, что не одни греки знают Христову веру и обладают правом ставить епископов.
– Нужны нам тут эти епископы, как стрела в глазу! – бросил Святослав.
– Нам уж верно нужны их товары и кое-какие обещания насчет хазар, – мягко напомнила Эльга.
Святослав скривился: если бы мать не обещала ему, что близкая дружба с греками поможет осуществлению его честолюбивых замыслов, он, пожалуй, и вовсе не допустил бы ее сближения с ними. Будучи соправителями, они имели равные права, и в общих делах ни один не мог решать единолично или приказать другому. Им приходилось искать согласия между собой, и поиски эти Святославу давались тяжелее, чем его матери. Она любила сына и верила, что рано или поздно он помудреет достаточно, чтобы понять ее правоту, и это вооружало ее терпением. Святослав же в глубине души до сих пор боялся влияния матери, которое, как ему казалось, тянуло его в тень исполинов минувшего века.
Малуша стояла за троносом Эльги и тайком наблюдала за князем. Но, сколько ни впивалась она глазами в лицо Святослава, он этого не замечал. Тот случай, когда он обнял ее во время драки своих отроков с Эльгиными, для него ничего не изменил. Он и теперь проходил мимо Малуши, не замечая ее; похоже было, что тот случай испарился из его памяти, да и вовсе ничего для него не значил. Видя, как сильно полюбила Обещана бывшего своего врага – от счастья аж светится! – Малуша, как всякая молодая девушка, хотела и для себя такого же счастья. Но напрасно она искала хоть проблеск сердечного чувства в лице Святослава – мысли его витали очень далеко от нее. И надежда, рождавшая было в сердце девушки робкое расположение к нему, сменялась досадой и озлобленностью.
Отведя глаза от Святослава, Малуша случайно взглянула на Торлейва у стола. Пока старшие спорили, тот терпеливо сидел над вощеной доской – поначалу послание составляли на воске и лишь потом, все уяснив, переносили на дорогой пергамент – и покусывал плоский конец бронзового стилуса, блуждая взглядом по сторонам. Встретив взгляд Малуши, улыбнулся и подмигнул. Торлейв унаследовал обаяние своего отца, хоть и не успел его узнать. В его широкой улыбке всякая женщина видела знак расположения к себе – да он и готов был ответить каждой, которая в этом нуждалась. Малуша невольно улыбнулась в ответ – сейчас даже такой легкий знак чьего-то внимания подбодрил ее и утишил досаду. Вот ведь, Торлейв не считает зазорным ее заметить, а ведь он тоже из числа кровной родни Олега Вещего!
– Да напишите две грамоты! – посоветовал Святослав. – Одну Константину и Роману, вторую – только Роману. Пергамента жалеете? Что у нас, золота на две печати не найдется? Так все равно Вуефаст вторую назад привезет.
Эльга кивнула, Торлейв снова взялся за стилос. Но перед тем как обратиться к посланию, еще раз украдкой взглянул на Малушу. А она вдруг заметила, что княгинин любимый братанич с его крупными грубоватыми чертами все-таки довольно хорош собой – на лицо его, отражавшее открытый и дружелюбный нрав, приятно смотреть. Он такой высокий, с широкими плечами, а крупные кисти рук одинаково ловко держат и меч, и тонкую бронзовую палочку стилоса…
И опять Малуша вздохнула. Почему один так легко откликается на первый же взгляд, а от другого не удается добиться отклика никакими уловками? Вечная загадка, терзающая девичьи души, на которую и сама древняя Улыба, Щекова дочь, при всей ее вошедшей в предания мудрости едва ли знала ответ.
Через несколько дней в присутствии киевской знати Вуефасту передали две одинаковые грамоты: ему предстояло на месте выяснить у логофета дрома[523], которая приличнее в глазах царского двора, и ее вручать. Вместе с отцом пришел и Унерад с молодой женой. Вид у обоих был довольный, Обещана сияла румянцем и блеском глаз, и глядя на них, никто не догадался бы, какие неприятные события привели к этому браку. Бояре и гриди бросали завистливые взгляды на молодую и с трудом верили, что это та самая женщина, которая когда-то сидела у порога, поникшая и погасшая в своем вдовьем платке, а потом в простой дерге разносила блюда и разливала пиво, не поднимая взора и уклоняясь от грубых рук, тянущихся под прикрытием стола к ее бедрам. Теперь же, когда она носила красивое платье и белый убрус, в глаза бросалась ее молодость, красота, здоровье; тонкие ее брови-стрелы, острый вздернутый нос, придававший ей такой живой и уверенный вид, могли бы пронзить еще не одно сердце.
Унерад с супругой ладно смотрелись вместе, и даже в лицах, чертами непохожих, появилось нечто общее; они как будто все время отражались друг у друга в глазах. Даже Эльга дивилась про себя, как угадала с этим сватовством. И вздыхала тайком: ее сыну с его второй женой о таком согласии можно было только мечтать. Унерад пришел посмотреть на проводы отца к грекам, а сам отправлялся в другую сторону – на запад. Его с дружиной ждал Горинец, и они собирались выехать сразу после ухода царьградского обоза. Вуефаст закупил для сына скотину, подобрал челядь, чтобы новый посадник в Горинце мог сразу устроиться с полным хозяйством.
Малуша стояла самой последней в череде боярских жен – Эльгиных родственниц и свойственниц. Как и прочие, она была одета в варяжское платье – серовато-зеленое с узкой, в палец шириной, отделкой желтым шелком, с желтой снизкой на шее. Шелк ей недавно подарила княгиня – после случая с Унерадовым подарком Эльга стала милостивее к Малуше, обращала на нее больше внимания, словно давая понять, что высоко оценила ее помощь. А может быть, этот случай дал княгине повод заметить, что Малуша, почти всю жизнь росшая у нее на глазах, уже не дитя, а взрослая девушка, созревшая и умом, и телом. Высокая для своих пятнадцати лет, статная, с длинной, внушительной светло-русой косой, она привлекала взгляды даже на своем скромном месте. Тонкий девичий стан ее выглядел гибким, но крепким, и весь облик, с высоколобым, немного замкнутым лицом дышал скромностью, осознающей свое достоинство. Три железных ключа на тонком тканом пояске указывали на ее подневольное положение, но и происхождение ее от пяти владетельных родов сказывалось так же ясно.
Войдя в палату следом за княгиней, Малуша сразу заметила среди бояр, поднявшихся с появлением княгини со скамей, рослую фигуру Торлейва. И он тут же слегка подмигнул ей, как будто нарочно ее ждал, как будто они оба ждали этой встречи. Неужели он запомнил ничтожный случай в тот день, когда сочиняли грамоту? У нее было чувство, что между ними протянулась некая нить и по этой нити взоры их и мысли легко устремляются друг к другу. Малуша отвела глаза, подавляя улыбку, и встала позади прочих спутниц княгини. К этому времени она научилась находить пищу для своей гордости в том смирении, с которым она, будучи по роду знатнее всех женщин и мужчин в этой палате – не исключая и самой Эльги, – занимает скромное место служанки.
«Бог гордым противится, смиренным же дает благодать», – это она хорошо запомнила из проповеди отца Ригора. Гордый унизится, смиренный возвысится, – не раз говорил священник у Святого Ильи на Ручье, и Малуша, хоть и прожила на свете всего пятнадцать лет, уже убедилась на опыте, что это правда. Пока она оставалась на низком месте, но чем дальше, тем сильнее верила – впереди ее ждет возвышение. Бог увидит ее смирение и наградит.
Явился в гридницу и Одульв, хотя он в Царьград не ехал. Он с вышгородской сотней и с Торлейвом отправлялся вместе с обозом, но только до порогов. После новостей, привезенных в конце зимы из Оттоновых земель, Эльга была уверена, что этим летом Роман пришлет к ней уведомить о смерти своего отца и о том, что отныне он единственный василевс Романии. Хеландии, морские суда, были слишком велики, чтобы пройти порожистый участок Днепра, поэтому для встречи их княгиня выслала десяток речных лодий, а также своего боярина с дружиной – для почета и охраны послов.
[518] Из «Стиха о кукушке» Алкуина. Перевод М. Л. Гаспарова.
[519] Из «Словопрения Весны с Зимой», Алкуин. Перевод Б.И. Ярхо.
[520] Руги – германское племя, известное с V по VII век. В немецких источниках была тенденция подменять название русов именем ругов, лучше известных в Европе.
[521] Из «К Лиутгеру-клирику», Валахфрид Страбон. Перевод Б. И. Ярхо.
[522] Тоже из «К Лиутгеру-клирику».
[523] Логофет дрома – должность византийского двора, по функциям примерно то же, что министр иностранных дел.