Болва и Игмор оба живо вышли из-за стола и встали напротив него. Ближайшие люди Святослава, они всегда охотно откликались на всякий вызов со стороны людей княгини.
– Чащобы вам бока намяли!
– Всю русь перед этими шишами вы опозорили! С вас едва портки не стянули, а вы и утерлись!
– Кабы вы были мужи, а не бабы, так и вам бы ничего не сделали худого!
– Это я баба?
Слегка присев, с разворота Лют с правой вдарил Игмору в челюсть. Сын прежнего Ингварова сотского, Гримкеля Секиры, Игмор был и выше, и шире Люта, но такие мелочи последнего никогда не останавливали. Боднув воздух светлой бородой, здоровяк отлетел спиной на свой же покинутый стол.
Болва был не большой любитель застольных драк, но перед всей Святославовой дружиной не мог не принять вызов: кинувшись на Люта, сгреб за горло и опрокинул на стол. Силясь освободиться, Лют шарил раскинутыми руками среди посуды, пока не наткнулся на горшок из-под каши: ухватил его за венчик, вскинул руку и вдарил Болве по голове. Был бы это тяжелый самолепный горшок, какими пользуются в весях, мог бы и череп проломить; на счастье Болвы, то был дорогой горшок гончарной работы, более легкий, с тонкими ровными стенками. Во все стороны брызнули осколки, кровь потекла с разбитого лба вперемешку с остатками каши. Лют толкнул оглушенного противника от себя и выпрямился; Болва, шатаясь, сделал пару шагов назад и сел на пол.
К Люту уже бежали со всех сторон гриди Святослава, но по пути их перехватывали его отроки и люди Острогляда, родичи и товарищи. Едва встав на ноги после полета на стол, Игмор тут же получил по затылку питейным рогом от Ильмета Себенежича. Между столами завязалась драка, полетели во все стороны пуговицы от кафтанов и клочья от бород. Челядь жалась к стенам, но иные зрелые мужи не тронулись с места и лишь с ухмылками наблюдали забаву молодежи, в какой они и сами в былые годы не раз отличались.
Когда все началось, Малуша шла к княжескому столу с кувшином вина, чтобы снова наполнить чаши князя и воевод. Падая, Игмор едва не зацепил ее; без крика Малуша, вполне готовая к такому, быстро скользнула вперед. Тут же рядом рухнул на стол Лют, придавленный за горло Болвой; Малуша метнулась в другую сторону и налетела на Святослава. Не отводя веселых глаз от дерущихся, он обхватил ее и задвинул за угол стола. Малуша было дернулась, но он не отпустил ее, и она не посмела рваться из рук самого князя. Крепко прижимая ее к себе и прикрывая от машущих кулаков и пролетающих чаш, Святослав следил за дракой и криками подбадривал своих гридей; у него чесались руки принять участие, но он понимал: княжеское достоинство не позволяет ему веселье такого рода. В борьбе с искушением он занял руки Малушей, заодно прикрывая девку, чтобы не затоптали. Это Икмошу, лося здорового, поленом не убьешь, а девке, весом с мышь, много ли надо?
Смущенная непривычной близостью повелителя земли Русской, Малуша не шевелилась и лишь краем глаза поглядывала на происходящее. Второй глаз ее был прижат к груди Святослава; кафтан его был расстегнут, сквозь тонкую шелковую сорочку она ощущала щекой его крепкие, как железо, мышцы и слышала стук его сердца. Все это было так странно… непривычно, тревожно… но в чем-то приятно. Ничего такого с ней до сих пор не случалось; тепло его тела пронизывало ее насквозь, непривычный мужской запах тревожил что-то в глубине существа, отчего ее начало слегка трясти, но при том она была как деревянная, утратила всю свою ловкость.
Тем временем Мистина подал знак десятским; отроки Эльги набежали и растащили дерущихся. Лют так сразу не дался: он стоял спиной к столу, удобно прикрытый им сзади, и из этого выгодного положения щедро угощал кулачными ударами всякого из парней Святослава, кто подворачивался. Когда к нему приступил Хотигость, десятский, желая успокоить, Лют угостил и его – разбираться было некогда.
Тогда вмешался сам Мистина: обойдя стол сзади, ухватил младшего брата за ворот кафтана и мигом перетянул на свою сторону, и тут же сжал руками, не давая двигаться. Обнаружив, что это Мистина, Лют мигом затих и даже устыдился.
Яростные крики смолкли, сменились стонами и вялой перебранкой. Святослав выпустил Малушу и прошел вперед, упирая руки в бока и со смехом оглядывая поле боя. Помятых были десятки: и участники побоища, и зрители. Боярин Добротвор пострадал вовсе ни за что: к началу драки он, с непривычки упившись белым вином, уже спал, упав на сложенные руки; звуки драки пробудили его, но, едва приподняв голову, он тут же получил невесть от кого летящей миской в лицо и теперь стонал, не решаясь тронуть сломанный нос. Цветной кафтан на груди был испятнан кровью. Игмору так больше и не привелось вступить в бой: сидя на полу после удара рогом, он уже хотел только отползти в сторонку, но тут на голову ему обрушилось деревянное блюдо – полетели жареные караси, а блюдо треснуло пополам.
– Вы, сыны Перуновы и любимцы валькирий! – крикнул Мистина. – Разойдись, дай княгине пройти.
Эльга решила, что на сегодня достаточно. Хотигость, зажимая разбитый нос, прошел через гридницу к выходу, расчищая ей дорогу, потом шла Эльга, за нею Мистина, его дочери и Одульв. Величана подталкивала Люта следом за ними – умыться и привести себя в порядок. Пытаясь отдышаться, тот расстегнул кафтан до пояса, но поглядывал вокруг с вызывающим видом, будто проверял: это все? Или есть еще охотники?
– Ладно, паробки, пошли восвояси! – крикнул своим Святослав. – Что вы, как медведи неученые, пришли княгине дом громить? Где вас вежеству учили? Срамите меня перед матушкой!
Но гриди, утирая разбитые губы, тем не менее видели: князь ими доволен. Соперничество и вражда между ними и приверженцами Эльги стали уже привычным делом, хотя до мордобоя доходило все же очень редко.
Убедившись, что пройти по гриднице уже можно безопасно, ушла и Малуша. Ей еще предстояло вместе с прочей челядью прибирать здесь, собирать грязную посуду, остатки еды и обломки. Но пока все расходились, она могла уйти во двор, в сумерки, и там постоять под легким снежком, остужая горящие щеки. И сейчас еще все ощущения от нечаянных объятий Святослава лежали на ней, будто широкий теплый плащ.
Назавтра, проходя после полудня через двор, Обещана вдруг заметила у ворот нечто знакомое. Рослый худой отрок ухмыльнулся, увидев ее, и скрылся даже быстрее, чем она вспомнила его имя. Да это же Будиша, оружничий Стенара! До Горинца она и не знала, что такое оружничий – не то что теперь, после месяца жизни на княгинином дворе. Теперь Обещана знала в лицо телохранителей и отроков обоих воевод – Асмунда и Мистины, самого князя и кое-кого из бояр, приближенных Эльги. Ни разу не высунув нос за ворота, Обещана повидала за этот месяц больше людей, чем дома – за целый год. А Горинец и все, с кем она там познакомилась, отдвинулись в памяти назад будто лет на десять.
В поварне она заметила Малушу: та значительно кивнула ей, словно хотела что-то сказать. Но нужно было приниматься за работу, и лишь после обеда, когда отроки унесли мыть котлы, Малуша поманила Обещану за собой и увела за поварню, на пятачок между стеной и тыном двора.
Земля здесь была плотно утоптана: то и дело кто-то прятался сюда, чтобы поговорить без свидетелей.
– Приходил тут сегодня отрок от среднего Вуефастича, принес кое-что для тебя, – сказала Малуша.
В Киеве Обещана узнала, что у Вуефаста трое сыновей, поэтому Унерада называют Вуефастичем-средним.
– Принес? – удивилась Обещана. – Для меня? Какой отрок?
А сама вспомнила Будишу; лицо вспыхнуло и загорелись уши от волнения, будто она ждала важной вести.
– У них моего ничего нет, – добавила она, но на уме у нее был Етонов обетный перстень.
Да нет, не может быть, чтобы Унерад, устыдившись после вчерашних упреков, вдруг решил его вернуть!
Малуша смотрела на нее с сомнением, вертя в пальцах конец своей косы.
– Вот, – наконец она развязала кожаный мешочек на поясе, возле связки ключей, и вынула тонкий ремешок с нанизанными бусинками.
Обещана взглянула. На ремешке было с десяток мелких зеленых бусин из стекла и посередине одна крупная, с вишню – черная с красными глазками.