– Да нет, что ты! – опомнившись, Эльга всплеснула руками. – Христиан и хазары не продают! Христовы люди своих из полона выкупают, а ты хочешь, чтобы я свою же внучку, девку со своего двора, с Олеговой кровью – за Гурганское море продала! Такой грех мне не простится!
– Тьфу! – Мистина в досаде тряхнул головой. – Про грехи ты с Ригором совет держи. А я тебе дело говорю. Она – пяти княжьих родов наследница! У нее прав на все это, – он обвел рукой вокруг себя, имея в виду неоглядную Русскую державу, – больше, чем у тебя, у Святши, у Предславы и ее отца… Как у вас всех вместе! И пока она здесь, на нее охотники найдутся! Зачем Святше такая золь? Всю жизнь об этом думать и с ее мужем и детьми за Русь воевать! Ты сыну своему добра желаешь? Или греха больше боишься?
Эльга подавила вздох, не находя ответа. Она знала, что доброй христианки из нее не выходит. Сам Мистина – знак ее слабости. Того, что не хватает ей веры и сил отбросить все земные опоры и положиться только на Христа. Она смогла бы… будь она одна, простая вдова с женатым взрослым сыном, сама по себе. Но она оставалась госпожой и матерью всей земле Русской, и отбросить земные связи не давал ей долг перед родом. С этой ношей она не справится одна. Как бы она сейчас решала все эти дела – с Етоном, Олегом, Володиславом, греками, – не будь у нее под рукой умного, опытного и решительного советчика, кому она может доверять, как самой себе.
Но так унизить свою кровь, как предлагал Мистина, было уж слишком большим злом – и по христианскому обычаю, и по родовому.
– Нет, не могу я ее продать, – тихо, но решительно сказала Эльга наконец. – Пусть при мне живет. А там как бог даст, как суденицы напрядут.
– Ты здесь госпожа, – без досады, скорее с сожалением ответил Мистина. Он тоже хорошо знал ее и понимал, что она не могла иначе. – Ты меня спросила, я тебе ответил. А дальше твоя воля. Ладно, пойду с Лютом потолкую.
Он шагнул к двери, но Эльга встала и поймала его за руку.
– Не сотвори с ней ничего, я прошу тебя! – Она с мольбой взглянула снизу вверх в его суровое лицо.
– Ты здесь, госпожа, – с отсутствующим видом повторил Мистина. – Когда это я против твоей воли твои дела решал?
– А с болгарами… с Бояном, с Огняной… забыл?
– Ну, то когда было-то? Пятнадцать лет прошло, а ты все попрекаешь.
– Может, я не знаю чего? – отчасти шутя, с грустной улыбкой ответила Эльга.
– Я стараюсь тебе не лгать, – прямо ответил он. – Когда-то у меня было три человека, кто был мне истинно дорог, и с вами я старался быть честным. Но из троих осталась одна ты. Верность тебе – моя честь. Все, что я делаю, – это для тебя. Ты – моя держава, а я – твой меч.
Он склонился к ней и прислонился лбом к ее лбу. Иногда он так делал, и с годами это стало повергать Эльгу в больший трепет, чем даже поцелуй. В этом была не страсть, а высшее доверие – Мистина хотел разделить с ней свои мысли. Он, так ясно видевший чужие помыслы и никого не пускавший в свои. Это желание было для нее ценнее, чем жажда обладания. Он называл себя ее мечом, но в глазах Эльги это был острый франкский клинок без рукояти. Мощное оружие – если держишь крепко, но никогда она не была уверена в своей власти над ним.
Через несколько дней, когда Роман и другие послы вновь были приглашены в княгинину гридницу, никто по виду Эльги не догадался бы, сколько сомнений терзает ее из-за «дочери Кира».
– Мой родич Олег, прибыв с Волыни, привез мне радостные вести, – говорила она грекам.
Магистр Роман сидел на краю скамьи сбоку от престола, а прочие, чином ниже, стояли поодаль: по своему придворному обычаю, скрестив на груди руки, упрятанные в длинные-предлинные рукава скарамангиев. Эльга и сейчас еще с трудом сдерживала улыбку при виде этих одеяний – будто важные царевы мужи собрались русальные пляски плясать. Возле Романа застыл его толмач – скопец, из пленных славян. Возле Эльгиного престола стоял ее племянник Торлейв – младший из сыновей Пестрянки. С детства при нем была челядь из греков, язык Романии он знал как родной, и Эльга доверяла ему следить, чтобы Романов толмач ни в чем не исказил ее речей.
– Давний недруг наш, Етон из Плеснеска, теперь ищет нашей дружбы, готов пребывать в воле моего сына Святослава и просит о родственном союзе. Моя дочь еще слишком юна для брака, я не могу отослать десятилетнее дитя в дальнюю сторону. Но у Олега есть внучка, она уже взрослая дева, и я думаю о том, чтобы предложить в жены для Етона ее. Этот брак водворит мир между нашими землями и покой на торговых путях на запад – в земли морован, чехов, ляхов, саксов, баваров, корлягов. Но есть одно препятствие, и оно мне представляется весьма важным. Эта дева, Мальфрид, была крещена в числе прочих моих слуг и приближенных. Теперь она – христианка, и я нарушу долг перед нею и перед Богом, если отошлю деву в языческую страну, где нет ни храмов, ни священников и где душе ее будет грозить опасность погибнуть среди язычников и их обрядов. Помочь нам разрешить это затруднение – в твоей власти, Роман, в высочайшей воле цесарей ромейских и патриарха Полиевкта.
– Я готов содействовать делу прославления веры Христовой, сколько Бог даст мне сил, – с почтением ответил Роман.
Но карие глаза его сейчас были строги, вопреки вежливой улыбке на устах, и Эльга видела, что ее речью он скорее озабочен, чем обрадован.
– К тому же Бог помогает и Романии, водворяя мир в ваших славиниях[492]. Ты помнишь, я говорил тебе о желании василевсов Константина и Романа получить помощь воинами, обещанную Романии еще твоим мужем, Ингером. Нам нужно не менее трех тысяч человек, и теперь, когда война больше не грозит вашим пределам, ты, конечно, легко сможешь исполнить желание цесарей.
Эльга улыбнулась – тоже одними губами, скрывая досаду. Прикидываясь, будто ждет от будущего лишь мира и благоденствия, она едва не угодила в ловушку.
– Исполнить волю цесаря Константина – величайшее мое желание, ведь он мой отец духовный. Но едва ли мой сын решится отослать столь весомые силы из нашей державы, пока не улажены полностью наши дела на Волыни. Когда этот брак будет заключен, тогда, разумеется, мы сможем отпустить воинов. Но чтобы он был заключен, необходимо обеспечить будущей жене Етоновой спасение души…
Малуша стояла позади Эльгиного престола, рядом с молодыми боярынями Святожизной и Держаной – дочерьми Мистины, – и их родственницами Остроглядова рода. Речи княгини звенели у нее в ушах. Она не верила тому, что происходит, это все казалось сном. И в то же время – иначе не могло и быть. Ведь она рождена наследницей пяти княжеских родов – кому быть княгиней, госпожой целого края, как не ей!
Уже третий день она ходила как очарованная, едва не натыкалась на людей. Вся челядь над ней посмеивалась, однако не без почтительности. В самый день приезда дружины с Волыни ее и Добрыню позвали в гридницу, где ждал их дед – Олег Предславич. Они виделись нечасто, лишь когда он приезжал в Киев, но дед всегда был ласков с ними: расспрашивал, как им поживается, не обижает ли кто, щедро одаривал платьем и прочим, что было прилично иметь при их положении. Но в этот раз он привез им несравненный по ценности дар…
– Я видел вашего отца, чада мои! – едва не со слезами говорил им этот рослый, сильный, уже седеющий человек, обнимая обоих отроков. – Володислава, князя деревского… Он жив! Мы его почти десять лет в мертвых числили, а он жив оказался! Сам ко мне в стан пришел по дороге…
Очнулась Малуша, лежа на скамье, с чьим-то свернутым плащом под головой, с мокрой ветошкой на лбу. Поняв суть дедовых речей, она упала без памяти – каждая жилка зазвенела, бревенчатые стены поехали по кругу. Это был ее отец! Бродяга Малко, тот, с кем она беседовала о разгроме Искоростеня, сидя на мостках вот этого двора, оказался ее отцом! Он пришел, чтобы повидаться с нею! Пришел в Киев, ставя под удар свою свободу и саму жизнь, чтобы вновь повстречать своих подросших детей! Вот почему ее так потянуло к нему, вот почему каждое его слово отдавалось в ее уме и сердце, во всем теле! От потрясения она не могла радоваться, но ее переполняло чувство такого торжества, будто ее уже вели к беломраморному престолу. Больше она не гниющая на земле ветка срубленного дерева! У нее есть отец, есть род! И этот род позаботился о ней. Отец уговорил деда обратиться к Эльге с просьбой выдать ее, Малушу, за молодого плеснецкого князя и сделать ее той, кем она родилась. Княгиней. Наследницей пяти княжьих родов, достойной владеть половиной света белого.
Пока что в ее жизни ничего не изменилось: она так же подавала княгине утром красные царьградские туфли и рушник при умывании, а по выходе из дома – завязывала ремешки расшитых черевьев. Исполняла поручения, доставала и убирала платья, бегала с наказами к Белянице и в поварню. Но уже все было иначе. Она уже чувствовала себя той девой в золотых уборах, что мерещилась ей, когда она слушала поучения отца Ригора. Казалось, еще немного, еще два шага, два мгновения – и она оторвется от земли, оставит внизу все прежнее и улетит на серебряных крыльях в сияющую высь…
Имелась некая помеха – лучанка Величана, прежняя жена Етона. Она была всего-то на три года старше Малуши, но ее красота и достоинство делали разрыв между ними шире. Ее ведь с детства учили величавой поступи, вежливой речи, учили носить богатое платье, подавать гостям медовый рог и все такое, чему сейчас учат Браню. Ее нежные руки не знали орудия тяжелее веретена, а шелковые покрывала прятали белое лицо от жгучего летнего солнца. Малуша приглядывалась к ней почти с жадностью – вот такой ей нужно стать!
Но Величана вовсе не хотела плеснецкого стола: она рассказала, что сама уже развелась с Етоном, разодрала и пустила по реке свой свадебный рушник. Воеводские дочери посмеивались, слушая, – они уже знали об этом от своего стрыя, Люта. И все указывало на то, что Эльга не собирается отсылать Величану назад в Плеснеск. Целыми днями та теперь сидела в девичьей избе, болтая с дочерями Мистины, будто они ей родные сестры. О чем-то рассказывала шепотом, когда все три собеседницы едва не утыкались друг в друга лбами. Обе уже, с позволения княгини, водили Величану к себе, давали подержать своих детей и вели себя так, будто ей суждено навек остаться здесь, возле них.
[492] Славинии – так в византийских документах обозначались славянские государственные образования.