Почему-то вспомнился муж в молодом облике – зверь лесной, с волчьей шкурой на плечах.
– Виданка тебя в обиду не даст. Ей и все тропы ведомы, и звери лесные у нее в подчинении – при ней никто не тронет.
Етон будто знал, чего она боится – во взгляде его угасших глаз под тяжелыми морщинистыми веками таилась некая особая мысль. Величана похолодела. Напрасно она верила, будто старый муж может желать ей добра. Нынче утром она думала, что земля и вода выпьют все ее живые силы ради благополучия рода и племени… и князь плеснецкий тоже видит в ней жертву… но кому?
– Не противься воле моей! – тихо добавил он, так что и сидевшие рядом бояре не услышали, но в голосе его были холод и твердость клинка. – Коли не пойдешь с Виданкой – не пережить мне сего года. Забыла, что у нас война на пороге? Святослав киевский смерти моей ищет. Только ты можешь мне спасение найти. А не то придет за мной Кощей, да и тебя со мной на краду утащит. О себе порадей, о жизни своей молодой. Будешь мне послушна – останешься жить. Может, такого еще счастья дождешься, какого и не чаешь себе.
Едва дыша, Величана смотрела на него во все глаза. Не пережить сего года… Но можно ли избежать смерти? Пристальный и повелительный взгляд Етона говорил: да, можно. Но только если она будет выполнять его волю… ни о чем больше не спрашивая.
Из толпы вышла женщина: не молодая, но и не старая, худощавая. Простая серая одежда, две полуседые косы, спускавшиеся на грудь из-под платка, сразу давали понять, что это не хозяйка дома. Ни рода, ни места в семье нельзя было прочесть в узорах ее пояса или вышивке сорочки: все было гладким, как у русалки, «лесной женки». На лице с острыми чертами играло сдержанное лукавство, будто она всему свету белому приготовила некую каверзу… впрочем, может быть, и не злую.
– Будь жива, Виданка! – Етон кивнул в ответ на ее поклон. – То я все к тебе в лес ходил, а теперь ты ко мне в мир людской пожаловала. Угощали тебя старики? Не желаешь ли чего? Меду выпьешь?
– Будь жив, княже! – Виданка еще раз поклонилась. – На добром слове спасибо. Угостили меня, не пожалуюсь.
– Все ли приготовила… как мы уговорились?
– Все при мне! – Женщина прикоснулась к мешочку на шее. – А ты…
Взгляд ее наконец остановился на Величане. И та вновь почувствовала себя девчонкой. Желтоватые глаза лесной женки смотрели на нее без злобы, с легким любопытством, но от этого любопытства делалось неуютно.
Именно так смотрел на нее Етон в ту дивную ночь после свадьбы – когда пришел в первый раз, еще стариком, чтобы открыть тайну своего преображения и уйти, пообещав вскоре вернуться молодым…
– Будь цела, княгиня! – Виданка подчеркнуто почтительно поклонилась госпоже, которая годилась ей в дочери. – Пожалуй-ка со мной.
– Мне идти с ней? – Виданка обернулась к Етону с мольбой в глазах. – Княже, мой господине…
– Да что с тобой! – Етон нахмурился, и Величана видела, что он сердится не шутя. – Все бабы травы собирают в сию ночь, и никто не боится. Что на тебя робость такая напала? Ступай, времени не теряй. До утра мне, что ли, уламывать тебя прикажешь? Волков забоялась? С Виданкой не тронут. Она «волчье слово» знает.
Дрожа, Величана поднялась с кошмы. Она раньше слыхала о Виданке, хоть никогда ее не встречала. Когда зимой Величана хворала, боярыня Говоруша предлагала послать за ней, но Величана тогда и слышать не хотела ни о чем таком, что приходит из лесной тьмы.
Воспоминания той осенней ночи вдруг ожили во всем цвете, будто повеяло среди купальских костров той стылой прелью со двора и хлебным духом от свежей ржаной соломы ее свадебного ложа. Виданка была ничуть не похожа ни на старого Етона, ни на молодого, но чем-то неуловимым казалась сродни им обоим.
– Идем со мной, княгинюшка, – лесная женка ласково протянула руку, хотя и не коснулась ее из почтительности. – Не бойся, я тебя в обиду не дам. Волки наши смирные, слушаются меня.
– Ты – волчья мать? – спросила Величана, знавшая, что бывают такие волхвы.
– Ближе меня у здешних волков родни нет, – усмехнулась Виданка. – А у меня другого рода нет…
– Как так?
– Лет двадцать с лишним назад была я девка как девка. Пошла раз на Купалии гулять, да загулялась, от своих отстала, и повстречались мне серые волки…
Величана остановилась. Виданка вела ее прочь от толпы, уже близилась опушка березняка. Волхва говорила весело, будто рассказывала смешную сказку… но именно сейчас на Величану накатило так долго медлившее ощущение волшебства. Но не обрадовало – это был дух опасной волшбы, такой, что завладевает человеком и влечет на погибель.
– Куда ты ведешь меня? – Величана глянула на свою вожатую с требовательным вызовом. – Скажи! Волкам, что ли, вы задумали меня отдать?
Она слегка кивнула назад, туда, где остался сидеть среди бояр Етон, намекая, кто эти «вы».
Кто его знает, ее старого мужа? Волынские русы, хоть и переняли за шесть-семь поколений язык и многие обычаи волынян, все же сохранили немало из своих привычек. Катла когда-то зимой рассказывала, что один князь там, у нурманов, приносил в жертву своих сыновей одного за другим и взамен бог продлевал ему жизнь. Тот самый бог, одноглазый, что однажды ночью пятьдесят лет назад приходил и к Етону. Так, может, князь, не имея сыновей, расплачивается за долголетье женами?
Величана застыла, оледенев посреди теплого вечера. Кто ведает, какой ряд втайне положили меж собой эти двое – молодой плеснецкий князь и древний бог его северных предков? Глупо же думать, будто всякая баба знает об этом всю правду! Их было у Етона три – прежних жен… Всех трех он пережил. Теперь ее черед? Так скоро?
И какая ночь лучше подходит для такой жертвы? Их две священные ночи перехода: зимний и летний солоноворот. Зимой, в ночь Карачуна, молодой Етон приходил за ней с волками, но тогда киянин Лют вырвал ее из хищных рук. Теперь старый Етон посылает ее в лес… а никакого спасителя рядом нет.
Величана едва не повернулась и не побежала обратно к людям. Остановила ее только мысль: ведь там сидит Етон. Тот самый, что послал ее в чащу. У кого ей искать спасения против мужа-князя? Отец и мать отдали ее в полную его власть. Братья ее далеко. Только в сказках они успевают на помощь сестре вовремя…
– Да не бойся ты! – Виданка подалась к ней, будто хотела обнять. – Не тронут тебя волки, землей-матерью клянусь!