Дверь за ними закрылась, в избе вновь стало темно. Поворчав, Векоша улеглась. Но Малуша не спала почти до утра. Все вроде было как всегда, и в то же время по-другому. Дуб перевернулся, и жизнь ее, княжны родом и челядинки положением, никогда уже не будет прежней.
Утром дело не стало яснее. Сама княгиня призвала ее к себе и принялась дотошно расспрашивать о бродяге по имени Малко, из Кольца. При этом в избе кроме госпожи был лишь воевода Мистина. Он молчал, сидя на скамье и сцепив руки между колен, но вслушивался в ее робкие ответы. Княгиня хотела знать все: когда Малуша впервые увидела того бродягу, где это было, он ли первый с ней заговорил или она с ним, о чем были разговоры? Не упоминал ли Малко, где ночует, какие у него есть знакомцы в Киеве? Где родня?
Очутившись одна-одинешенька перед двумя самыми грозными лицами, что могли уничтожить ее одним щелчком, Малуша дрожала и с трудом удерживала слезы. Даже и пожелай она отвечать с полной откровенностью, сейчас не смогла бы разделить в памяти разговоры с Малко, разговоры с другими людьми и свои мысли обо всем этом. Спрашивал, чья дочь… где ее мать… кто есть еще из родни…
– Я не помню! – в отчаянии выдавила она, чувствуя, что вот-вот разревется. – Я ничего худого не делала!
– Тебя никто не винит! – ласково сказала княгиня. Она не показывала признаков гнева, не хмурилась, не повышала голоса, но тем не менее Малуша чувствовала, что речь идет об очень важных и опасных делах. – Воевода рассказал, – Эльга кивнула на Мистину, – тут в волости беда случилась, бродяга одноглазый девку молодую сманил, надругался, задушил и в овраг бросил. Ее всей волостью искали дня три-четыре, а как нашли – бродяги уж след простыл. Вот я и вспомнила: да у меня же на двор повадился бродяга одноглазый и тоже к девке молодой прилаживается. Что, если тот самый? Испугалась, аж среди ночи подскочила. Вдруг, думаю, как раз и свел мою Малушу, погубил… Слава Богу! Но ты не бойся ничего! Если он еще покажется, отроки его расспросят, на двор больше не пустят, пока не убедятся, что он зла не мыслит. Живи спокойно.
Наконец ее отпустили. Но весь этот день и еще пару следующих от Малуши было немного толку: ее трясло, тянуло в слезы, никакое дело не спорилось. В мыслях был полный разброд. Уж слишком она привыкла верить княгине – как не верить госпоже! Она же – все равно что Богоматерь! Уж не дура ли она, Малуша, что слушала, развесив уши, какого-то бродягу? А что, если и правда хотел сманить да погубить? И все прочее – ложь?
Через день-другой, поуспокоившись, Малуша стала мыслить яснее. Бродяга Малко сам сказал ей не так уж много. Он лишь принудил ее задуматься о том, о чем она раньше не думала. Самое важное – о ее роде, о гибели отца – ей поведали молодая княгиня Горяна и Вальга. Они не стали бы ей лгать! И пусть бы даже одноглазый Малко мыслил на нее недоброе – это не отменит ее тягостных открытий. Она – княжна деревская. Отец ее – Володислав деревский, погибший при взятии Ольгой Искоростеня и даже не погребенный по-людски.
Даже с Добрыней Малуша боялась всем этим поделиться. Он и так выбранил ее за то, что вела беседы с чужим человеком, а тот, может, надругаться хотел! Об этом уже знал весь двор, на Малушу таращились с таким любопытством, будто с ней и впрямь что-то такое случилось, но не расспрашивали: княгиня запретила болтать попусту. Отроки дразнили Добрыню, что, мол, его сестру чуть со двора не свели, а он сердился за то на Малушу. Дней десять они вовсе не разговаривали. И от этого Малуша еще острее ощутила свое одиночество. У нее был родной брат, они жили на одном дворе, но оружники были ему куда ближе ее. Только о дружинных делах он ей и рассказывал, если они в свободный час присаживались поболтать. Никаких общих дел у них и не было. Никто не мешал им видеться, но воля княгини, лишив их собственной родовой судьбы, сделала их такими чужими друг другу, как не сделает и остудная ворожба.
Малко из Кольца больше ни разу не появился ни в церкви, ни на пирах Христова дня. Будто бес, выскочил невесть откуда и пропал невесть куда. Как и положено нечисти под разящим огнем Перунова взора. Малуша так и не узнала, что нес ей этот гость из Нави: спасение или гибель.
А потом сверху приплыл гонец с вестью: князь возвращается из полюдья и через два дня будет в Киеве. И всем стало не до бродяги одноглазого…
Вздумай он сразу податься в закатную сторону, его бы поймали. Уж больно у него был приметный вид, а Свенельдич знал, как он теперь выглядит. До этого бывший князь Володислав деревский, ныне Малко Кольчанин, мог свободно разгуливать по Киеву и даже посиживать посреди княгининого двора. Жадно разглядывать Ингореву вдову своим ныне единственным глазом и ничего не бояться: ни сама Ольга, ни ее отроки и челядь ни разу его не видели даже в те времена, когда он был приглядным собой молодцем с двумя здоровыми глазами и чистым лицом. В Киеве оставалось не так много людей, видевших его хоть когда-нибудь. Поначалу он думал о бывшей жене: и надеялся ее увидеть, и опасался этой встречи. Но Предславы в окружении Ольги не обнаружилось. Старые оружники Свенельда были или сами перебиты еще девять лет назад, или разошлись по земле, подальше от Свенельдова сына. Оставались оружники самого Мистины, но из них его, Володислава, видели не более трех десятков, а сколько их уцелело девять лет спустя?
Ему было почти нечего бояться. Русы думали, что его, последнего князя деревского, уже девять лет как нет в живых. Все, даже собственные его тесть, жена и дети. Кому бы пришло в голову найти мертвеца в одноглазом бродяге?
И все могло бы сойти и дальше, сумей он себя сдержать. Володислав знал, что по Христовым дням Свенельдич на княгинин двор не ходит, а в другие дни он сам сюда не совался. Нищие, к которым он пристал сразу, как прибрел в Киев, рассказали: княгиня в Царьграде приняла Христову греческую веру, а князь, воеводы и в том числе Свенельдич – нет. Ни в церкви, ни на Христовых пирах он и его люди не бывают. И стало ясно, что именно по этой дорожке можно пройти к цели, почти ничего не опасаясь.
Однако принесла Свенельдича нелегкая в этот вечер на Святую гору. Володислава будто молния пробила, когда он вдруг увидел прямо перед собой богатый красный кафтан и это столь памятное ему лицо. Свенельдича ни с кем не спутаешь – он и тогда был выше всех в собственной дружине. Тоже немного постарел, огрубело некогда ясное лицо, но те же остались серые глаза с умным и пристальным взглядом. И вид этого лица с горбинкой на носу от давнего перелома и мелким рубцом на левой скуле, как ничто другое, разом перенес Володислава на много лет назад. Когда сам он был молодцем и с досадой глядел на Свенельдича снизу вверх, пытаясь дерзостью взора возместить недостаток роста.
Для него это лицо было как видение с того света. А на такое не надо смотреть. Поклонился бы, как все, и стоял бы так, пока грозу не пронесет. Но нет. Не удержался вновь взглянуть на того, кто вонзил нож в грудь стрыя Маломира, привел войско, разорившее землю Деревскую, а потом сам, как говорят, стал тайным мужем Ингоревой вдовы. Вместо Маломира.
Недооценили они его тогда. Привыкли думать, что их беда и земле Деревской проклятье – Свенельд. А как старого пса Волос прибрал у всех на глазах, решили, что теперь древлянам воля. Сочли, что сынок, все те года просидевший в Киеве возле князя, будет пожиже отца. И просчитались. Свенельдич оказался упрям, как волк, и хитер, как змей. Они думали, что держат его в руках, а он вывернулся даже не ужом – туманом. И туман этот тут же окрасился деревской кровью…
Сразу Свенельдич его не узнал. Все сошло хорошо – как и с княгиней. Но после того Володислав поспешил убраться со двора. Покоя не было – пристальный взгляд Свенельдича будто тянулся вслед за ним. Прямо в ночь Володислав ускользнул из Киева и бором побрел на полуденную сторону – к Витичеву. Даже если будут искать, то не здесь. А западнее – где Колец и иные уцелевшие городцы древлян.
В Киев он сходил не зря. Толкаясь на торгах и пристанях, Малко наслушался рассказов о прошлой осени и зиме и теперь знал: кроме него, у Святослава киевского есть и другие родовитые враги. Приниженные, но не уничтоженные…
Часть пятая
Шла последняя седмица перед Купалиями, когда войско Святослава достигло реки Горины. Позади остался Веленеж и Деревская земля, подчиненная киевским русам; впереди лежали владения русов волынских. Немало рек брало исток в том краю и текло на восток, к Днепру, но в верховьях они мало были пригодны для прохода большого войска в лодьях. Святослав привел около тысячи человек – всю свою большую дружину с прибавлением боярских дружин Полянской земли. Князь не требовал собирать ополчение, но нашлось немало охотников пройтись по богатой Волыни, в той ее части, что не была затронута войнами последних десятилетий и потому сулила богатую добычу – полон и разное добро. Сам молодой князь после возвращения из полюдья с большой охотой ухватился за возможность новой войны, но и старшая дружина находила, что очень недурно прибрать наконец к рукам еще одну часть пути к мораванам, уграм и баварам. Тем более что Етон по старческой дурости дал Святославу такой повод для похода, который никак нельзя было оставить без внимания.
Шли через Деревскую землю, и по пути к киевскому войску присоединился Олег Предславич, нынешний князь деревский, сидевший в новом городце Вручем. Родной внук Вещего, он какое-то время был киевским князем, но двадцать лет назад его изгнал со стола молодой Ингвар. Однако князь сумел сохранить не только жизнь, но и дружбу с княгиней Эльгой, своей двоюродной теткой. Благодаря этому после истребления рода деревских князей из Искоростеня их осиротевшая земля была вручена Олегу-младшему на условиях подчинения и дани Киеву. К тому же он теперь приходился Святославу тестем – прошлой осенью Святослав взял в жены его дочь Горяну, хоть и против их воли. Но Олег Предславич смирился с этим. Человек умный и не лишенный храбрости, он был слишком мягкосердечен для вражды с родней и, как истинный христианин, безропотно принимал волю Божью. Оказавшись у стремени своего молодого зятя, теперь он был вынужден вместе с ним идти в поход на запад и пополнил войско сотней своих гридей и оружников.
К Горине киевское войско подошло со стороны верховьев Хоморы и какое-то время двигалось по долине вдоль русла, выбирая место для переправы. В этих местах река была не слишком широка, и половодье, приходившееся на месяц травень, уже спало. Впереди шел верховой дозорный десяток с малым стягом Святослава, своим хорошим снаряжением и общим видом без слов сообщая чужой земле: пришел на тебя князь киевский!
Возглавлял киевский передовой разъезд Игмор, сын Гримкеля Секиры. Гримкель, сотский Ингваровых телохранителей, погиб в один день со своим князем, как отцы и еще немалого числа нынешних Святославовых гридей. Игмор, ровесник Святослава, здоровяк с красным от солнца лицом, рыжей бородкой и волосами, заплетенными в две светлые косы, человек не очень глубокомысленный, но храбрый и верный, пользовался наибольшим доверием князя – особенно после изгнания Улеба.
С запада, из-за реки, донесся звук рога. Отроки переглянулись и прибавили хода. Тропа вышла из гущи прибрежных ивовых зарослей, глазам открылась долина реки, и стало видно, что на другом берегу стоит войско. На зеленой траве белели шатры, кое-где стояли шалаши, покрытые уже увядшими ветвями и еловыми лапами, паслись лошади. И везде были люди – многие сотни белых и серых рубах метались туда-сюда, собирались к широкой желтой отмели. Блестело на солнце железо клинков.
Игмор лишь оглянулся на трубача – тот вскинул рог и протрубил знак для идущей позади киевской рати.
Между пологими берегами Горина разлилась широко: из сильного лука едва добить с одного до другого. И брод был широкий, шагов полста.
– На самой середине вода лошади по грудь, дно прочное, – докладывал князю Игмор, вернувшись к войску. Он проверил сам, заехав верхом до середины реки, и по возвращении привез в щите две засевшие вражеские стрелы. – Даже с обозом перейдешь – кабы бы не Старый Йотун на той стороне. До середины их луки добивают, хрясни их Перун…
Когда к реке вышло основное войско, уже сотни четыре пеших бужан были готовы к бою: крепкая стена щитов преграждала дальний конец брода. Сверкали на ярком солнце ряды шлемов и копейных жал. Сразу видно: гриди, не ратники, – оценил Святослав, с коня оглядывая противника. Ратники, собранные по весям, стояли выше по склону берега. Их было легко отличить: из оружия перенасаженные топоры и копья, шлемов и щитов ни у кого почти нет, разве что у бояр. Еще выше, на гребне берега, трепался на ветру стяг самого Етона.
Дивиться было нечему: Етон не мог не понимать, что киевский князь не стерпит оскорблений. И у него было почти полгода на то, чтобы собрать и снарядить войско, а потом выслать его к месту вероятной переправы в тот срок, когда примерно стоило ждать нападения.
К Святославу подъехал Асмунд – его вуй, бывший кормилец и ныне воевода.