"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Тогда мы сделаем вид, будто ничего не знаем. И подождем, как тут обернется дело и посмеет ли Перемил сам об этом заговорить. Так она тебе не нравится?

Лют отвел глаза и слегка поджал губы. С Перемиловой дочерью он был знаком уже года два-три, но особого внимания на нее не обращал. Если рассудить, то девка хорошая: приятные черты круглого лица, а еще более приятная округлость стана и выпирающая из-под сорочки полная грудь сразу притягивали взгляд. Дева была весьма искусна во всяком рукоделье и весь день проводила за работой: когда ее не звали прислуживать гостям, ее никто и не видел. Ее не бывало в толпе других домочадцев, пялящих глаза на знатных гостей. Голос ее Лют и в прежние годы слышал очень редко: если к ней обращались с вопросом, она вежливо отвечала, но сама беседу не заводила никогда.

На приданое Перемил при нынешних делах не поскупится, так что невеста была всем хороша, попрекнуть нечем. Но при мысли о том, нравится ли кто-нибудь, Люту вспомнилась одна девка из княгининой тальбы – он видел ее несколько раз среди полона, в обозе и под стенами Искоростеня. Забавная девка: большие, широко расставленные голубые глаза, заостренный подбородок, высокие брови дугой – казалось бы, все черты меж собой не согласны и каждая хочет быть сама по себе, но вместе они сливались во что-то столь ладное и притягательное, что это лицо цепляло взгляд и оставалось в памяти.

– Княгиня обещала, как вернемся, девок из тальбы гридям в жены раздать… – Лют с намеком взглянул на Мистину. – Так я знаю, которую хочу.

– Княгиня говорила, что за лучших девок вас биться заставит, – Мистина улыбнулся. – Вас семь сотен, а девок и сотни не будет.

– Так будем биться!

Мистина помолчал, с улыбкой невольного восхищения глядя в эти ореховые глаза, где горел неустанный юный задор.

– Завидую тебе… – тихо сказал он.

– Почему? – Лют поднял брови.

– Если бы я мог дракой получить то, чего я хочу…

– А чего такое ты не можешь получить дракой? – Лют, считавший брата лучшим бойцом во всей киевской рати, был изумлен.

Мистина слегка улыбнулся… посмотрел на маленькое золотое колечко на левой руке Люта… вздохнул и покачал головой.

В Синявице, близ сожженного Искоростеня, остатки деревского войска задержались еще на день. Сидеть здесь дальше не было никакого толку.

– Днем раньше, днем позже, русины сюда вернутся, – говорил Коловей. – Будем их дожидаться – себя и… раненых даром погубим.

Коловей остался старшим над осколками разбитой рати – и родом, и положением при князе он был выше всех, кто уцелел. А это поистине оказались осколки: среди трех сотен мужей и отроков, набившихся в избы Синявицы, еще двух весей на полуночь от нее, живших в шалашах между избами, в банях и гумнах, едва ли нашлось бы хоть пять человек одного и того же рода. Маличи, жеревичи, ужане, гнилопятяне, таляне, мыкичи, свидовичи, славечане, норичи, убортичи – все двенадцать колен деревских, все гнезда и роды оказались перемешаны, оторваны от своего корня, от дедовых могил, и с недоверием смотрели на окружающих чужаков, с которыми приходилось делиться последним хлебом. Никого не было лишь со Случи: князь Будерад со своими ратниками так и не пришел.

– Надо нам на заход солнца двигаться, – объявил Коловей, когда ему донесли, что киевское войско со всем обозом ушло по малинской дороге, явно направляясь восвояси. – Здесь уже некому против них встать, веси разорены, люди в полон угнаны. Придут Свенельдовы наследники за данью – придется дать, или жизни возьмут. Надо нам идти к Будераду. У него и люди, и городки целы. Сядем там, может, и отобьемся от киян. Не всю землю Деревскую – так хоть Случь вольной сохраним.

– А не изменник ли Будерад? – сомневались древляне, не доверявшие после всего пережитого никому. – Когда мы здесь с русами бились, кровь проливали, раны принимали, братьев теряли – он где был?

– Может, и изменник, – устало глядя на свою поредевшую дружину, отвечал Коловей. – Зато город у него крепкий. Сядем там – все лучше, чем здесь, на разорище.

– Да уж не крепче Искоростеня… – ворчали уже побывавшие в осаде.

Но особенно никто не спорил. Жутко было оставаться здесь, в двух поприщах от Искоростеня: когда ветер дул с той стороны, и сюда долетал запах гари. Казалось, за три года не выветрится дух огромной крады, в которой сгорела деревская сила и воля. А случись опять оттепель – оттуда так потянет трупной вонью, что во всей волости станет нельзя дышать. Здесь было слишком близко до того места, где Марена взглянула всем в глаза; она отвернула жестокое лицо, но казалось, каждый миг может вспомнить об ускользнувших жертвах и возвратиться за ними. Всем хотелось убраться подальше. Даже иным из местных уроженцев. Труп Искоростеня отравил собой всю волость.

Собрали уцелевших лошадей и волов. Запрягли собранные по всей округе сани, погрузили на солому и лапник раненых. Раненых в Синявице собралось до ужаса много: сюда успели из Искоростеня вывезти еще тех, кто пострадал в битве на Размысловом поле и в Нелеповской волости. Ранены были чуть ли не все, кто прорывался из горящего города; часть их соратники сумели унести едва не на себе. Синявицкие бабы сбивались с ног, не успевая ходить за ранеными и собственными хозяйствами; ратники сами перевязывали товарищей. Но не хватало всего, даже полотна для повязок. Каждую ночь до десятка умирало.

Среди прочих раненых на санях лежал один, мужчина или отрок – не понять под повязками, закрывавшими лицо. На сером льне темнели большие пятна крови. Берест и Медведь сами ходили за ним, перевязывали. Целебных трав зимой нельзя было достать – все, что имелось в запасе у местных веснянок, ушло еще после Размыслова поля, – и они делали отвар из рубленых сосновых и еловых игл, промывали им раны и поили раненого. По примеру здешних баб делали мазь из смеси еловой смолы, воска, конопляного масла и меда: нагревали, перемешивали, а потом смазывали страшную рану – от лба через глаз и до нижнего края щеки. Тяжелый клинок ростового топора совершенно обезобразил лицо, и всякий, кто заставал паробков за перевязкой, в ужасе отворачивался.

– Это кто же такой? – с сочувствием спрашивали у них. – Брат ваш, что ли?

– Брат наш, Летыш, – кивал Медведь. – Едва спасли.

Узнав, что князя нашли и довезли до Синявицы живым, Коловей сперва воспрянул духом и хотел оповестить всех, но потом передумал.

– Лучше нам, паробки, молчать об этом. Знают двое, знают трое… до русов дойдет – и оглянуться не успеешь. Найдется какая-нибудь сорока, донесет на хвосте. Русы тогда землю будут рыть, лишь бы его найти и верной дорогой к дедам отправить. Они ведь мнят, что мертвый он, иначе не ушли бы.

– Да и выживет ли еще? – мрачно вздыхал Медведь. – Чего зря людей радовать, когда Марена в головах стоит? Как отойдет… если выходим… на ноги поднимется…

– До места надежного довезти бы, а там поглядим, – добавлял Берест.

Ему не стоило труда говорить людям, будто они с Медведем пытаются выходить своего брата. Восемнадцать лет Берест прожил среди братьев своей крови – с Огневкой, Журчалкой, Задоркой, Межаком и прочей чадью деда Миряты, но теперь уже с трудом вспоминал их лица. Потом у него появились новые братья – Миляевы отроки: Гостима, Тверд, Косач… Их тоже смела Марена метлой железной. Потом Катун, Намолка, Радива… Потом Медведь, Летыш, Младен… Новые семьи приходили к Бересту в эту долгую зиму и исчезали, сменяли друг друга, а он опять оставался один. Захватывало дух от жути при мысли, за сколько родных душ он теперь должен мстить русам…

Володислава Берест в последние месяцы мысленно ставил на место отца. Даже теперь, ухаживая за ним, перевязывая, обмывая и пытаясь кормить похлебкой из муки, едва отмечал, что князь старше него самого лишь лет на пять, а то и менее. В нем был последний осколок Дулебова рода. И за эти последние остатки «своих» – за Володислава, Коловея, Медведя, Даляту – Берест сейчас был готов отдать жизнь так же просто, как раньше за родителей и кровных родичей-малинцев.