— Пятёрка? А что же ты такой кислый?
— Такого стыда натерпелся за эти дни! Мóчи нет!
— Но всё же позади? Чего уж теперь! — Саша присел ему под бок. Он сам никогда не был настолько целеустремлённым и ответственным, как старший брат. Позволял себе лениться, не привыкши превозмогать неохоту или трудности. Это Петя из-за своей руки, бывало, вынужденно пропускал много занятий в гимназии, а потом садился и сутками нагонял упущенное. — Нам, филологам, давно стыд не ведом из-за вас, естественников! С первого курса как ни столкнёшься — одни насмешки[2]. Я привык не обращать внимание на то, что кто-то недалёким меня считает, и ты привыкай.
— «Кто-то»! Ладно бы кто-то, а то — Бекетов! А Оле я что скажу? Решит, что за дурака замуж выходит!
— Влюблённые все дураки, — «утешил» его Александр.
— И я? — посмотрел на него Петя.
— Ты бы себя со стороны видел! — засмеялся младший Столыпин.
— Что же я такого делаю? — приподнялся Пётр, усаживаясь.
Карикатурно изображая его изменённым голосом, Саша припомнил:
— «Оленька, тебе холодно?», «Оленька, тут тебе не слишком душно?», «Оленька, давай понесу зонтик», «Оленька, солнце не слишком яркое? Давай его притушу немного!».
— Таких глупостей я не говорил никогда, — хлопнул брата по плечу Пётр и, сменив гнев на милость, улыбнулся: — Я волнуюсь о ней, что в том смешного?
— Ты ей будущий муж, а не заботливая нянька.
— Няньки для маленьких девочек, для взрослых мужья и есть.
Саша закатил глаза, встав с кровати. Подумал про себя: «Я так и сказал — дурак влюблённый!».
Оля разложила эскизы платьев для Марии Фёдоровны, чтобы она выбрала, какое портнихе шить. До венчания великого князя Сергея Александровича и княгини Елизаветы Фёдоровны оставалось чуть больше недели, вновь готовились торжества в Зимнем, новые наряды, украшения, расписания церемониала. Не успели отдохнуть от одних — по случаю совершеннолетия наследника, цесаревича Николая Александровича, в которое он приносил присягу и принимал нескончаемый поток депутаций и поздравлений, как приблизились другие.
Прасковья, помогавшая с хлопотами, погладила одну из тканей.
— Оля, а ты уже знаешь, как будет выглядеть твоё подвенечное платье?
— Нет, мы с мамá займёмся этим, когда я приеду в Москву.
— Но ты представляешь себе его как-то?
Нейдгард задумалась ненадолго и пожала плечами:
— Белое и не очень пышное.
— Как, без турнюра⁈ — хохотнула Прасковья.
— Точно без него, — улыбнулась подруга и, присев, зашептала: — Ты представляешь, как раздеться перед мужем, а там это! Мужчины, наверное, и вообразить себе не могут, как это под юбками выглядит!
— Брось, молодые люди всегда всё знают, ещё до свадьбы.
— Петя не такой, — убеждённо возразила Оля.
— Он у тебя хороший, — посомневавшись, Прасковья поделилась: — Валентина как-то насмешничать пыталась над вами, видела вас где-то и, говорит, Нейдгард со своим ручным пёсиком! Не мужчина, а лакей! А сама знаешь что? Он ждал тебя у Аничкова, ещё до Пасхи, а мы с Валентиной шли мимо. Так она с ним заговорила, и у самой глаза блестят, ты бы её видела! Мне кажется, она тебе завидует. Я ей сказала: «Помолись Богородице, Валечка, добрее станешь».
Ольга посерьёзнела. Она знала об остром языке Ушаковой, но не это обеспокоило сейчас.
— Пашенька, а что… что если Петя всегда будет нравиться многим женщинам?
— И что же?
— Я буду сидеть дома, с детьми, стареть и делаться некрасивой, и он начнёт изменять! О! — Оля приложила ладонь ко лбу. — Я не выдержу измен, нет! Я ведь и до скандала не опущусь, и совсем не буду знать, что делать?