— Я очень смешно выгляжу? — сегодня вторым пришёл Пётр. Вера Ивановна уже восседала на своём стуле. Она улыбнулась:
— Вполне прилично.
— Вы щадите моё самолюбие.
— Нет, вам даже идёт эта невольная расхлябанность. Вы так выглядите чуть-чуть старше.
— Мужчины с возрастом разве перестают следить за собой? — пошутил Столыпин.
— Конечно, за ними ведь начинает следить жена. У неряшливой муж будет таким же, а у рачительной — аккуратный.
Они принялись есть. Вина на столе не стояло, и Петя отметил это положительно. Вино добавляет излишней… раскованности? Оно как будто намекает, что можно говорить обо всём, не таясь. А не таясь люди заходят дальше нужного.
— Ну что же, сходим всё-таки к пруду? — спросила Вера Ивановна.
— Всё-таки по темноте?
— Вы боитесь темноты? — задался несерьёзный вопрос.
— Я думал, что её боятся девушки.
— С вами спокойно, — честно признала Воронина, — знаете, Пётр Аркадьевич, вы излучаете безопасность.
— Неужели?
— Да. От вас не ждёшь никакой подлости. Ничего… чего следовало бы бояться.
Они встретились глазами и, от этого испытав крайнее смущение, Столыпин решился на прогулку, только чтобы повернуть куда-то разговор:
— Что ж, идёмте. Накиньте что-нибудь, вечером прохладно, особенно у воды.
Барский дом стоял на высоком, довольно крутом берегу пруда, к которому от него шла высокая лестница с каменными ступенями, окружённая аллеей. Пруд обычно звали Середниковским, но братья Столыпины, с отцом плававшие в детстве на лодке до двух островов — Большого и Малого, как только его не называли: и Пиратским, и Утиным, и Лермонтовским — повторяя за кем-то из слуг.
Вода мерцала внизу, меж деревьев. Укутанная в шаль Вера Ивановна задумчиво молчала, неторопливо идя возле Пети.
— Неудивительно, что гувернантки переживали, — сказал он, — тут можно и шею сломать, если поскользнуться!
— Дети о таком не переживают.
— Да, детство — прекрасная пора! Не знает тревог и горестей.
— Некоторым везёт, и у них вся жизнь такая.
— Вы таких встречали? — поинтересовался Столыпин.
— Да хотя бы мой бывший супруг. Это скорее больше связано с натурой человека. Когда оболочка довольно пустая, то испытывать хоть сколько-нибудь сильные чувства он не способен. Пустые эмоции: злость, поверхностные желания, алчность. Но горе или счастье? Любовь или раскаяние? Им это неведомо.
— О, вот таких и я встречал достаточно, — улыбнулся Пётр.
Лестница закончилась, они оказались внизу, в нескольких шагах от деревянной пристани с привязанной лодкой. На небе вырисовался тонкий месяц, бросавший отражение на гладь пруда.
— Такая тишина… — с наслаждением произнёс Столыпин. Где-то поквакивали лягушки и раздались хлопки крыльев пролетевшей ночной птицы. Ему вспомнилась ночь в Кисловодске, более тёплая, немного душная, совсем по-другому звучащая, пахнувшая. Как будто побывал в другом, сказочном мире. Впрочем, и данная минута казалась мистической из-за холодного голубоватого света на воде, и всей этой ситуации с поисками наследия Лермонтова.
— Так и тянет нарушить её и хотя бы бросить камушек в пруд, — засмеялась Вера Ивановна и, сходя с последней ступеньки, решила найти тот самый камушек. Но, ступив на влажную землю между лестницей и пристанью, она поехала ногой, поскальзываясь, и вскрикнула: — Ах!..
Столыпин моментально среагировал и, подхватив сползающую Воронину, приподнял и поставил обратно, на твёрдый камень.
— Всё в порядке? Вы не ушиблись?