Кларк и Дивижн: читать начало книги онлайн

© Naomi Hirahara, 2021

© Э. Меленевская, перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО “Издательство Аст”, 2025

Глава 1

Роза всегда была рядом, даже в самый миг моего рождения. Плод лежал неправильно, ножками; акушерка, вся в поту, своем и моей матери, билась уже часы, и не до того ей было, что моя трехлетняя сестренка подкралась к истерзанной кровати. По словам акушерки, мама выкрикивала что-то непотребное по-японски, когда Роза, первой углядев выскользнувшую частичку меня, схватилась за липкую ступню и что было сил потянула.

– Ито-сан! – прорвался вопль акушерки сквозь хаос, и мой отец вошел, чтобы вывести Розу из комнаты.

Она вырвалась и убежала; папа не смог сразу ее поймать, а когда поймал, не смог удержать. Несколько минут, и Роза, нимало не испугавшись вертлявого окровавленного тельца, вернулась, чтобы принять меня в свои объятья и в свой фан-клуб. До конца ее дней и даже после она всегда была со мной.

Наша первая встреча стала преданием семейства Ито о том, как я появилась на свет в городке Тропико, название которого сегодня вряд ли кто в Лос-Анджелесе вспомнит.

Было время, когда я не представляла себя отдельно от Розы. Мы спали вместе, свернувшись мокрицами, на тонком матрасике пачанко, плоском, как блин, но нам все было нипочем. Позвоночники тогда были гибче. С нас бы сталось и на земле спать на одном только одеяле, да мы и спали порой, в жару южнокалифорнийского позднего лета, с золотистым щеночком Расти в босых ногах.

Тропико был местом, куда мой отец и другие японцы приехали возделывать плодородную аллювиальную почву, выращивать на ней клубнику. Они были “иссеи”, первое поколение японских иммигрантов, пионеры, которые породили второе поколение – нас, “нисеев”. Папа справлялся успешно, пока не началось наступление жилых кварталов. Другие фермеры-иссеи уехали на юг, в Гардену, или на север, в долину Сан-Фернандо, но папа остался и подрядился работать на одном из продуктовых рынков в центре Лос-Анджелеса, всего в нескольких милях от дома. На рынке “Тонаи” продавались все мыслимые овощи и фрукты: сельдерей “Паскаль” из Венеции, салат “айсберг” из Санта-Марии и Гваделупы, клубника “Ларсон” из Гардены и “лучшие дыни Хейла” из Империал-вэлли.

Моей матери не было еще двадцати, когда она в 1919 году приехала из Кагосимы, чтобы выйти замуж за моего отца. Две семьи были издавна знакомы, но хотя впрямую моя мать “невестой по фотографии” не считалась, по сути, примерно так. Моему отцу, который получил мамино фото от своей собственной матери, приглянулось ее лицо – сильная и широкая челюсть подсказывала, что ее обладательнице по силам выжить на передовых краях Калифорнии. Эта подсказка подтвердила себя: мать во многих отношениях оказалась покрепче даже отца.

Когда мне исполнилось пять, папу повысили до управляющего, и мы переехали в дом побольше, но по-прежнему в Тропико. Неподалеку от дома располагалась остановка электрического “красного” трамвая, так что до работы папа мог бы добираться на нем, но обычно он все равно ездил на своем “форде” модели А, потому что был не из тех, кто станет дожидаться трамвая. Мы с Розой, как и раньше, жили в одной комнате, но теперь у каждой имелась своя кровать, хотя в определенные ночи, когда ветра со стороны Санта-Аны задували в щелястые оконные рамы, я в конце концов переползала в кровать к сестре. “Аки!” – взвизгивала она от того, что я задевала ее икры своими ледяными ногами. Но отворачивалась и засыпала, а я продолжала дрожать и в ее постели, пугаясь теней платанов, трепещущих на ветру, безумных ведьм в лунном свете.

Может, из-за того, что моя жизнь началась с ее хватки, мне, чтобы чувствовать себя живой, требовалось быть с ней рядом. Я всегда училась у нее и ей подражала, хотя никогда не смогла бы стать такой, как она. Лицо у меня часто краснело и опухало, так как я мучилась от сенной лихорадки, вызванной амброзией, высокие стебли которой проросли в каждой трещине бетонного дна реки Лос-Анджелес. У Розы цвет лица, напротив, был безупречный, лишь одна родинка сидела на верхней точке правой скулы. Всякий раз, оказавшись достаточно близко, чтобы посмотреть ей в лицо, я чувствовала себя приземленной, отцентрованной и затверделой, и казалось, что этого никаким сдвигом в наших обстоятельствах не поменять.

Окруженная почитателями, Роза держала их ровно на таком расстоянии, чтобы выглядеть загадочной и желанной. Этому умению учили нас наши родители. Хотя с другими американцами японского происхождения отношения у нас были хорошие, мы с разбором подходили к знакомствам – по крайней мере, так было до войны. Наши соученики по школе, в основном белые из верхушки среднего класса, бывали на мероприятиях вроде балов и собраний “Дочерей американской революции”, куда таким, как мы, доступа не было. Имелось среди соучеников и с дюжину нисеев, отпрысков владельцев цветочных магазинов и садовых питомников – умных, послушных мальчиков и безукоризненно одетых девочек, но те, как отмечала Роза, “уж слишком старались”. Сама Роза в этом смысле никаких особых усилий не прикладывала, и я, когда ее дома не было, снимала свое клетчатое платье и тайком примеряла фирменный Розин наряд: белую блузку, длинную трикотажную юбку цвета хаки и тонкий лимонно-желтый свитер того оттенка, какой обычная девушка-нисейка ни за что себе не позволит. В полный рост я рассматривала себя в зеркале, вделанном в дверцу гардероба, хмурясь на то, как выпячивается под юбкой живот; к тому ж юбка была мне длинновата, доходила до щиколоток, но зато прикрывала толстые икры. А лимонный тон желтого придавал коже землистый и болезненный вид, еще раз подтверждая, что одежки Розы не про мою честь.

Во внешкольное время мы с Расти подолгу гуляли по Тропико. В те давние годы можно было бродить меж зарослей оленьей травы, кусты которой походили на простертых ничком женщин, под ивами, где на изящных лапках недвижно стояли в воде ослепительно белые цапли, и слушать песни западных жаб, пронзительные, как гуд электрических проводов под напряжением. Это было до того, как река Лос-Анджелес разлилась, в результате чего город залил ее русло бетоном. Потом жабы были еще слышны, но пели потише.

Мне бы и хотелось, чтобы мои подростковые годы прошли на свежем воздухе, наедине с собакой, но нет, взрослея, я должна была взаимодействовать с другими людьми, ровесниками. Поскольку вне школы представлялось не так много случаев пообщаться с белыми девочками (белых в нашей среде звали “хакудзин”), когда меня пригласили однажды, это стало событием.

Как-то в восьмом классе Виви Пеллетье, которая сидела рядом со мной, вручила мне приглашение на вечеринку у бассейна. Оно было написано от руки на белой бумаге с зубчатым краем. Ходили слухи, что Пеллетье, переехавшие в Лос-Анджелес из Европы, как-то связаны с кинобизнесом. Поселились они на Лос-Фелиз-Хиллс и одни из первых в этом районе обзавелись собственным бассейном.

Я так крепко вцепилась в это приглашение, что, когда я показала его маме, оно было влажным, а та призадумалась, стоит ли мне идти. Предстоял прием высокого хакудзинского тона, и кто его знает, вдруг я все-таки опозорю семью. За мной уже числились промашки вроде той, когда во время ундокая, спортивных соревнований, которые проводила в Елисейском парке наша японская школа, я носилась туда-сюда с красным пятном на шортах из-за того, что у меня сбилась прокладка.

И еще встал вопрос с купальником. У меня был старый, из ситца в полоску, бесформенный и обвисший на ошири, то есть заднице, так, будто поддет подгузник. Этот купальник вполне сходил для японских пикников в Уайт-Пойнте, неподалеку от рыбоконсервных заводов на Терминал-айленд, где проживало около двух тысяч иссеев с нисеями. Однако для приема у бассейна Виви Пеллетье он не годился.

– Разреши, и все, – сказала Роза матери. – А мы с ней сходим и купим новый костюм.

Мы отправились в галантерею на Первой улице в Маленьком Токио. Выбор был так себе, но я все-таки подыскала цельный темно-синий купальник, в который поместились мои пышные ягодицы.

Костюм я принесла в сумке вместе с моим подарком, набором пуховок для тела, который, как мне показалось, подходил девушке родом из Франции. Раньше на таких сборищах мне бывать не случалось, и теперь я внимательно присматривалась к гостям, чтобы не допустить серьезной промашки. С некоторыми девочками пришли их мамы, но я была рада, что явилась одна. Моей маме, как единственной там японке, было бы страшно не по себе, а Роза точно спятила бы от скуки.

Мы как раз доели сэндвичи, яичный салат между ломтиками хлеба со срезанной коркой, когда мать Виви потянула меня в комнату, которую назвала салоном. Я испугалась, что снова сделала что-то не так.

– Мне очень жаль, но не могла бы ты в другой день прийти поплавать с Виви?

Что, мать Виви думает, что я пришла неподготовленной?

– Мой купальник у меня в сумке.

– Нет, нет, дорогая. Проблема не в этом.