Я дрался в 41-м: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В следующие дни началась уже самая настоящая война, на город постоянно налетали самолеты противника. В первую неделю войны командование Черноморского флота сильно опасалось угрозы высадки десанта противника со стороны моря, поэтому одну пушку нашей 97-й батареи сняли с позиций и перевели в оранжерею, где, по мнению морских офицеров, находилось самое вероятное место высадки десанта. В то время мы постоянно наблюдали за морем и ожидали увидеть вражеские корабли, и я хорошо помню, как однажды наша канонерская лодка «Красная Абхазия» уходила из Одессы, она как раз взяла на борт эвакуированных жителей, и как раз во время выхода из порта на нее налетели немецкие самолеты. И бомбили «Красную Абхазию» очень долго, ведь из зенитной артиллерии на канонерке если и были одна или две пушки, то никак уж не больше. Легкая мишень, так что немецкие самолеты пикировали на полную мирных жителей «Красную Абхазию» практически безнаказанно. А наши истребители почему-то не взлетели. Вернее, они появились над лодкой, но уже поздно, канонерка с многочисленными повреждениями была вынуждена вернуться в порт. Но в тот раз зенитчики Черноморского флота на моих глазах сбили немецкий самолет. Один из вражеских самолетов, который только-только отбомбился по лодке, полетел на низкой высоте у самого берега, где как раз стояли наши зенитки. Я тогда вышел из своей радиоземлянки и смотрю, как из-за мыса появился самолет с немецкими крестами. Наши счетверенные пулеметы «максим» тут же открыли огонь. А батарейные 76-мм орудия не могут стрелять — дело в том, что самолет летел на столь низкой высоте, что пушки не могли опустить свой ствол — мешал вырытый бруствер. Да еще прямо за нашими позициями был уклон к морю. Так что эффективный огонь открыл только один счетверенный пулемет «максим». И ребята-пулеметчики подбили этот самолет — я лично видел, как он упал в воду и немецкие летчики выскочили из кабины и по фюзеляжу самолета бежали по самолету в воде. Тут все мы открыли огонь из винтовок и пулеметов и побили всех летчиков. Ни одно из тел на поверхности не плавало, после морские водолазы спускались в глубину, но никого так и не нашли. Позже говорили, что это был один из первых достоверно сбитых немецких самолетов во время обороны Одессы.

Вскоре после этого случая немцы организовали нам «ночь воздушного ужаса» — в течение целой ночи в небе над нами летали вражеские самолеты с включенными сиренами и то в одном месте бросали бомбу, то в другом. Этот налет очень сильно воздействовал на психику как военных, так и мирных жителей. Да еще и люди погибали от авиабомб. В ту ночь всем действительно было страшно.

Недалеко от города располагался аэродром, на котором дислоцировались истребители И-15бис и И-153. Тогда у нас имелись только такие самолеты. Были на аэродроме и МиГ-3, но они, видимо, больше где-нибудь под Москвой использовались, во всяком случае, на нашем аэродроме стояло только несколько неисправных самолетов МиГ-3. После того как опасения по поводу вероятной высадки десанта несколько поутихли, примерно через 15 дней после начала войны, нашу 97-ю зенитную артиллерийскую батарею передислоцировали на охрану этого аэродрома. Мы вырыли котлованы для пушек и ровики для артиллерийского боезапаса, а также оборудовали землянки. Вообще же во время обороны Одессы я большую часть времени находился в землянке и поддерживал постоянную связь по рации, потому что телефонная связь всегда дублировалась по рации на случай, если телефонные провода резали. Повреждение телефонного кабеля в Одессе носило какой-то непонятный постоянный характер и совершенно не зависело от налетов и артобстрелов — командиры говорили мне, что повреждении телефонных линий занимались вражеские агенты, которых немцы и румыны специально засылали в город.

Истребители, дислоцировавшиеся на аэродроме, который нам поручили охранять, хорошо помогали пехоте отбивать атаки противника — они каждый день штурмовали румынские окопы, бросали туда ручные гранаты и небольшие бомбочки. Причем делали все с умом, к примеру, один истребитель пикирует, а второй сразу же входит в пике, чтобы бить очередями по противнику и оградить того, кто выходит из пике, чтобы его не сбили из винтовок и пулеметов, ведь И-15бис и И-153 были слабо защищены даже от винтовочного огня. Видимо, для противника подобные штурмовки были крайне неприятны, потому что вскоре немецкие самолеты начали бомбить наш аэродром. Один из первых крупных налетов состоялся вечером, уже темнело, но было еще не совсем поздно. Наши зенитки открыли заградительный огонь по квадрату, защищая наиболее важное направление. И в тот раз немцы, по всей видимости, не рискнули пройти через плотный заградительный огонь и сбросили бомбы метров за 200 от аэродрома. И во время налета была видна целая река огня длиною, наверное, с полкилометра — немцы в тот раз применили зажигательные бомбы. Вероятно, противник намеревался поджечь аэродром и все его постройки. Думаю, что сбрасывали и фугасные бомбы, но особенно были заметны результаты сброса 50-килограммовых зажигательных бомб «Бранд». Не знаю, сбили мы в тот раз вражеские самолеты или нет, но самое главное заключалось в том, что мы защитили аэродром.

Второй крупный налет на аэродром совершили на очень низкой высоте небольшие вражеские самолеты наподобие наших истребителей. В тот раз мы все услышали, как в стороне приближающего фронта поднялась сильная зенитная пулеметная стрельба, у нас на батарее сразу же объявили боевую готовность, и мы направили зенитки в сторону звуков стрельбы. Внезапно появились самолеты противника и полетели на позиции нашей батареи, уже прямо по нам стрельба идет, а капитан Каплунов, командир дивизиона, как раз в это время прибыл в наше расположение и стоял на бруствере во весь рост. Возле него находились пустые ящики из-под снарядов, я лично видел, как от них отлетали щепки от пуль, пулеметные очереди прострочили все эти ящики, но Каплунов стоял как заговоренный — по нему ничего не попало. В ходе второго налета наша батарея сбила два самолета противника, это я могу точно засвидетельствовать, и еще два или три вражеских самолета были подбиты, какие-то из них, как нам позже сказали, упали в море. Там же сразу, недалеко за аэродромом, море начиналось. Самое удивительное заключалось в том, что налет производился только один раз, наши орудия успели сделать всего несколько выстрелов, а счетверенные пулеметы «максим» дали одну или две очереди, остальное уже вдогонку стреляли. И при этом показали столь высокую результативность стрельбы, сказалась довоенная подготовка. Я, конечно, не уверен, но, как мне кажется, на нас налетели румынские самолеты — немцы бы не позволили себе потерять столько самолетов, да и не стали бы лететь на рожон.

Затем румынские войска приблизились к Одессе, и уже в августе 1941 года город полностью отрезали от суши. Оборону Одессы против 4-й румынской армии держали первое время только 25-я Чапаевская стрелковая дивизия и 95-я Молдавская стрелковая дивизия. Большую роль в укреплении обороны города сыграли полки морской пехоты и отряды моряков, перешедших на сушу. Сильно помогла и тяжелая береговая артиллерия, орудия которой были направлены на море, а тут их перенацелили таким образом, чтобы они могли стрелять по берегу. Уже в ходе обороны Одессы войска, обороняющие город, постоянно пополнялись отрядами морской пехоты, и к нам в подкрепление прибыла 157-я стрелковая дивизия. Всю эту информацию я знал еще во время войны, потому что внимательно слушал переговоры наших командиров по рации, но никому ничего не рассказывал, ведь простым солдатам не положено знать подобные сведения, с меня могли строго спросить.

После окончательного окружения города начались частые авианалеты на Одессу, по сути, немецкие «мессершмитты» демонстрировали свою мощь и неуязвимость перед нашими самолетами. Они поднимались на очень большую высоту и внезапно пикировали вниз. Создавали страшно жуткую ситуацию, давящую на психику, когда каждый из тех, кто видел пикирование этих самолетов, был уверен, что стреляют именно по нему. При этом немецкие самолеты могли бесцельно открывать огонь, просто для запугивания жителей и расширения паники среди людей.

Многие одесситы добровольно пошли в армию, а также постоянно помогали нам продовольствием. На нашу 97-ю батарею привозили папиросы, конфеты и сахар. Одесситы восхищались тем, что мы упорно защищаем их родной город. А мы были в восторге от того, как заводы, которые до войны выпускали макароны, одесситы быстро переоборудовали под выпуск пороха. Кстати, часть наших тракторов Сталинградского тракторного завода СТЗ-5-НАТИ, которые на батарее (наша 97-я зенитная артиллерийская батарея считалась одной из самых современных по комплектации и оснащению на Черноморском флоте) использовались для того, чтобы перевозить орудия, забрали на местные заводы. Там на них надевали кое-какую броню, устанавливали пулеметы и в наступление на румын такие бронетракторы посылали с надписями «Смерть фашизму». Они производили при наступлении столько шуму, что румыны перед ними разбегались, думая, что на них наступают танки. Особенно активным использованием таких бронетракторов отличалась морская пехота полковника Осипова.

Кстати, вскоре у нас забрали счетверенные зенитные пулеметы «максим» — были организованы особые «летучие отряды», в грузовой автомашине ставили наши зенитные пулеметы, там же сидел расчет из 4–5 зенитчиков, вооруженных винтовками. Они маскировались в оврагах, а когда румыны начинали наступать, «летучие отряды» атаковали их во фланг и создавали видимость окружения. Это хорошо помогало защитникам Одессы, потому что румыны сразу же возвращались на исходные позиции.

Наша же батарея продолжала отражать воздушные налеты самолетов противника, но однажды довелось и нам поучаствовать в наземных операциях. Наши саперы на участке обороны 25-й Чапаевской стрелковой дивизии подорвали мост через лиман, вдававшийся в сушу, но от него остались сваи, по которым румыны незаметно перешли лиман и вырезали наших часовых.

Они уже успели переправить часть своих солдат, как тут часовые нашей батареи что-то заметили и подняли тревогу. Все батарейные 76-мм зенитные орудия были развернуты в сторону прорвавшихся румын. Но нам так и не пришлось стрелять, потому что подразделения 25-й Чапаевской стрелковой дивизии атаковали румын и изгнали их с захваченного плацдарма. А истребители с нашего аэродрома тем же самым способом, каким раньше занимались штурмовкой окопов противника, атаковали прорвавшихся, но еще не успевших вырыть окопы румын — летчики бросали гранаты и бомбочки, так что в итоге погибло очень много румын. Их постигла большая неудача, и за все время обороны они больше не рисковали перебираться через эти сваи. А потом наши саперы сваи также подорвали.

Вообще же, на мой взгляд, самым опасным моментом за все время обороны Одессы стало взятие румынами близлежащего к городу села Беляевка, где находилась городская насосная станция, снабжавшая Одессу днестровской водой. Тогда выдача воды как одесситам, так и военным была строго рационирована. Тогда наши моряки проникли в тыл врага, дали на некоторое время воду, и мы смогли собрать большой запас воды. А первое время, когда население и воинские части получали воду строго по норме, было очень туго.

Самый же комичный случай в ходе обороны Одессы связан для меня со старшиной нашей батареи, который обеспечивал вещевое снабжение и кормил нас. Это был пожилой человек, у него были жена и дети, и как только начинался налет немецких самолетов, их еще даже и не видно, но он со своей женой хватал узлы с одеялом и подушкой и бежал в бомбоубежище. Представь себе картину — бежит старшина с узлами, за ним сзади жена с детьми волочится, в каких-то корзинах еду несет. Наш старшина, как рассказывали моряки, которые охраняли аэродром, всегда первым оказывался в бомбоубежище. Впоследствии при эвакуации войск из Одессы старшина с женой и детьми сбежал из части и остался в городе.

В сентябре 1941 года позиции румын настолько приблизились к Одессе, что они могли открывать по городу артиллерийский огонь. Мы не принимали в этом деле непосредственного участия, но еще в обороне узнали о том, что 22 сентября на побережье севернее Одессы в районе села Григорьевка был высажен морской десант, который должен был отбросить румын от города, в результате которого были разгромлены 13-я и 15-я румынские пехотные дивизии. Десант действительно удался, моряки проявили мужество и героизм, а орудия, которые стреляли по городу и порту, были провезены по его улицам с говорящей надписью: «Стреляла по Одессе. Больше по Одессе стрелять не будет!» Эти орудия показывали и нам, я их лично видел и хорошо помню, как эти самые орудия стреляли по кораблям, которые привозили нам пополнение.

За все 72 дня обороны Одессы наш 73-й зенитный артиллерийский полк Черноморского флота сбил 16 самолетов противника, кроме того, еще 22 было повреждено. Сколько самолетов сбила и повредила непосредственно наша батарея, трудно сказать, потому что стреляли не только батарейные 76-мм зенитные орудия, но и другие батареи нашего полка, и армейские зенитные части 15-й бригады ПВО.

Положение обороняющих город войск вскоре после удачного десанта под Григорьевкой серьезно осложнилось, потому что немецкие войска взяли Николаев и перебрались через р. Днепр, прорывались к Крыму. Затем немцы окончательно отрезали Крым от остальной части советской земли. В итоге 30 сентября 1941 года мы получили приказ эвакуировать войска Одесского оборонительного района в Севастополь. Создали заградительные отряды, чтобы основные войска вывести, а эти войска намеревались вывезти из Одессы в последнюю очередь. Весь наш полк в полном составе остался в этом отряде прикрытия. Ничего особенного не произошло, румыны не знали об эвакуации или попросту прозевали ее, так что не наступали. Основную массу наших войск вывезли, а рано утром 15 октября 1941 года мы получили сигнал по радио о том, чтобы следовать в порт на погрузку. Кстати, до этого нам говорили о том, что мы можем остаться в партизанах и спрятаться в катакомбах, оставив орудия в городе в том случае, если их не удастся вывезти. Насколько я помню, по дивизиону был даже издан такой приказ, личный состав батареи стали готовить к партизанским действиям, но затем приказ почему-то изменили, и нас решили эвакуировать.

О том, что отдан приказ об эвакуации батареи, мы узнали очень просто — откуда-то из тыла на наши позиции прибыли трактора. Как только прислали СТЗ-5-НАСИ, мы сразу же свернулись и прибыли в порт. Помню, что это было раннее утро, небо еще и не особо-то развиднелось. И тут выяснилось, что в городском порту скопилась куча войск, в основном это была пехота из отрядов заграждения, но даже больше, чем солдат, скопилось самых разнообразных повозок, запряженных лошадьми, и автомашин. Ну что ты тут сделаешь, надо стоять и ожидать, пока прибудет судно, на которое нам необходимо погрузиться. И тут произошел налет вражеской авиации. Правда, пролетело всего только три самолета, они сбросили бомбы и в результате попали только в один теплоход, который подбирал раненых. Но даже на этом теплоходе сильных повреждений не было, потому что данный корабль своим ходом вышел из одесского порта. Затем наконец-то прибыло наше судно, мы быстренько погрузились и уже ближе к полуночи вышли из Одессы. Спали под брезентом, которым были накрыты орудия, — к счастью, погода стояла еще теплая. Рано утром проснулись от стрельбы, только вылезли из-под брезента, как увидели, что мимо нашего корабля пролетело два немецких самолета. И только здесь я смог разглядеть, что наш морской караван, состоявший из самых различных кораблей, растянулся примерно на морскую милю. Оказалось, что мы шли на судне наподобие самоходной баржи, там от ватерлинии до борта было не более полутора метров. К тому же она была очень сильно загружена, в трюме ржали лошади, на палубе везли конское снаряжение и повозки, рядом с которыми стояли наши зенитные орудия и пехотные пушки. Охраняли же весь караван торпедные и сторожевые катера, а также какой-то эсминец. Те два немецких самолета быстро пролетели, я не знаю даже, нанесли ли они хоть какой-то вред. Затем появились наши самолеты из Севастополя и быстро отогнали противника.

Так что наша эвакуация из Одессы закончилась благополучно, прибыли мы в Севастополь, выгрузились, и батарею сразу же распределили на точки, где должны были расположиться орудия. Штаб дивизиона находился в школе старшин. Моряков, которые здесь обучались, уже не было, их отправили на фронт, и все казармы пустовали. Только батареи заняли позиции, прошли, наверное, не больше недели, да и того не было, как поступил приказ следовать в город. Прибыли мы в порт и здесь ночью погрузились на крейсер «Красный Кавказ». После чего сразу же вышли в море, а куда, никто не знает.

Уже на рассвете показались берега, кто-то из наших офицеров говорит, мол, это Кавказ. Затем показался город и порт — это было Туапсе. Нас перебросили туда, потому что немцы уже начали бомбить город, а там были огромнейшие нефтяные баки, которые были заполнены различным горючим — керосином, нефтью, бензином и мазутом. Как оказалось, порт Туапсе стал к тому времени военно-морской базой Черноморского флота и здесь находилось командование флота. Меня к тому времени перевели радистом в штаб 53-го зенитного артиллерийского дивизиона. Штаб нашего дивизиона расположился в нефтегородке, а рядом с нами шел как бы большой уклон, на котором стояли огороженные валом нефтяные баки. Вскоре во время одного из авиационных налетов бак был подожжен, горел он здорово. Жутко смотреть было. Только мы расположились, как начались первые налеты немецких самолетов, тогда они бомбили порт, к которому проходили нефтепровода, один из них загорелся, и дым стоял столбом. К счастью, этот нефтепровод быстренько потушили. Где располагались позиции батарей? Как радист дивизиона, могу ответить очень точно. 99-я батарея стояла на возвышенности у самого порта с восточной стороны, 97-я батарея и штаб дивизиона — в районе нефтегородка, а 98-я батарея разместилась на горе Паук.

Патук Иван Иванович

15 мая 1941 года пришел приказ о присвоении мне звания «лейтенант». Только тут я понял, почему в наш первый батальон отправляли курсантов с полным средним образованием — программа у нас была ускоренная. Какое-то предвидение по поводу войны в войсках все-таки имелось. А второй батальон шел по плановой программе, как в обычном училище. Он еще продолжал учиться, когда нас выпустили, у первого же батальона даже каникул не было между первым и вторым курсом.

Дальше случился довольно интересный момент. Тогда при выпуске всем курсантам шили форму, а с нами так произошло, что форму нам четко пошили, но никто ее не одевал — всех после прочтения перед строем приказа о присвоении званий сразу погрузили в вагоны и направили по назначению. Я попал в пос. Хлебниково Харьковской области. Как оказалось, здесь, в Харьковском военном округе, начинали формировать новую стрелковую дивизию, которая была официально создана в июле 1941 года как 223-я стрелковая дивизия. Когда я приехал, в лесу уже развернули основные части будущей дивизии, мы были доставлены туда и сразу же распределены по частям. Я, как отличник боевой и политической подготовки, стал командиром 1-го стрелкового взвода 1-й стрелковой роты 1-го же стрелкового батальона 1037-го стрелкового полка. Кроме того, я был комсомольцем, а нужно было помогать создавать комсомольскую организацию в батальоне. Сначала часть подразделений дивизии, которые формировались раньше нашего прибытия, обратили на формирование 10-й воздушно-десантной бригады, после чего укомплектовали уже новое формирование. Мой взвод очень быстро сформировали практически в полном соответствии с довоенными штатами. Всего было четыре отделения по 11 человек и командирское звено — я и мой помощник командира взвода. Имелся и расчет 50-мм миномета в составе четырех бойцов. Только вот посыльного не было. На вооружении в отделении состояли винтовки Мосина и ручной пулемет Дегтярева на каждое. Вообще-то согласно штату нам полагались самозарядные винтовки Токарева СВТ-40, но их к нам, к моему великому счастью, не прислали. Почему я говорю «к счастью»? Винтовка СВТ-40 себя как таковая не оправдала. У нас в училище такие винтовки были для практических стрельб, и мы даже на тактических учениях из них стреляли, где самозарядные винтовки использовали для испытаний боевой стрельбы роты. Вот только в Чугуевских лагерях местность представляет собой преимущественно песок. И если только хоть крупинка песка попадала в затвор СВТ-40, то ее сразу же заклинивало. Так что очень хорошо, что у нас на вооружении этой винтовки не было. Только-только мы прошли подготовку и сколачивание подразделений, как внезапно по тревоге подняли дивизию — так мы узнали о том, что началась война. Что характерно — прямо перед Великой Отечественной войной мы проводили тактические учения, когда укомплектовывались, начальство, видимо, догадывалось о грядущей войне, мы-то ничего не знали. Поэтому наш батальон находился в определенном месте и мы рыли оборону, для учебного наступления нужно траншеи вырывать, вообще же меня на всю жизнь в училище научили, что во всех случаях нужно окапываться, как в обороне, так и в наступлении. Даже во время стандартных тактических учений траншеи необходимо рыть в полный рост. В результате когда объявили о начале войны, то мой взвод сразу же занял свои позиции, которые заранее подготовили во время проводимых тактических учений. Все участки на уровне «взвод — рота — батальон» были заранее определены. Тут пошла усиленная подготовка, особенно по метанию гранат. Мы ждали отправки на фронт.

В первых числах июля 1941 года нас погрузили в железнодорожные составы и отправили на передовую в район Кировограда с целью нанесения деблокирующего удара в направлении Новый Миргород — Звенигорода для прорыва к окруженным под Уманью советским войскам. После выгрузки на станции прошли пешком километров 70–80, не меньше. Мне же исполнилось в прошлом месяце только 19 лет. Затем пришла информация о том, что в нашем направлении быстро движутся моторизированные части противника. Мы заняли уже подготовленные оборонительные позиции, причем траншеи были хорошо и глубоко вырыты — не цепочка окопов, а одна сплошная траншея, которую копало местное население. И уже в конце июля 1941 года передовой отряд немцев провел на участке моего батальона разведку боем. Наш полк тогда вышел вперед и занял передовую оборону. Только мы пришли, как вскоре появились немцы. Прямо перед боем комбат нас всех, командиров взводов и рот, собрал и сообщил, что командир полка дал команду открывать огонь только по сигналу ракеты. При этом комполка распорядился, что в каждом батальоне должны вести огонь не более одного, максимум двух взводов в роте. Это делалось для того, чтобы заранее не разоблачить немцам истинную численность наших войск. Так что получилось, что уже в первые часы пребывания на передовой мы вступили в бой. Разведывательный отряд немцев, передвигавшийся на мотоциклах и броневиках, нас пощупал, после чего они повернули назад и ушли. На участке нашей роты осталось человек 15 убитых немцев. Противник после того, как понял, что столкнулся с подготовленной обороной, быстренько свернулся и отступил, при этом, в отличие от обычной ситуации на передовой, убитых немцы не подбирали.

Подробнее описать свой первый бой? Отчего же не смогу, расскажу подробнее. Когда начался мой первый бой, враги находились где-то в 200–300 метрах, а у меня на вооружении был револьвер, пользы от которого в бою — ноль, кроме ничего. Разве что для себя пригодится, в лоб пулю пустить. И хотя я еще был совсем молодым, но все равно догадался, что надо вооружаться. Сразу же после боя пополз вперед и схватил у убитого немца автомат, забрал сумку с патронами и рожками. Враги были снаряжены очень неплохо — в специальной сумке находились сухари, в другой — патроны, у каждого имелась саперная лопатка и походный ранец из кожи, а не как у нас вещмешок. Так что с автоматом я сразу же почувствовал себя героем.

Что еще запомнилось в ходе боя? Немцы были приучены воевать не так, как мы. У нас во главу угла боевой подготовки ставился прицельный выстрел, а они имели много пулеметов, и при этом очень хороших, а также множество патронов, так что они палили почем зря. А наш пулеметчик бил только короткими очередями. Надо сказать, что в атаке их подготовка оправдывала себя — ведь когда на ходу стреляешь, ты же не знаешь, куда пуля летит, тут нужен не прицельный, а именно массированный огонь. Они в первом бою сильно воздействовали на психику солдат и хотели нас сильно потеснить. Но наши подразделения были хорошо обучены и сколочены, так что у нас не сдали нервы, как рассчитывал противник.

После этой разведки боем наша дивизия уже полностью вышла на позиции, пока мы занимали оборону, подтянулись на вторую ночь оставшиеся части, и артиллерия появилась, и вторые эшелоны. Немцы дали нам ночь отдохнуть, в ходе которой вели постоянную авиаразведку — самолет постоянно над нашим расположением кружил. Так что пока мы поспешно занимали позиции, немцы с небо все отследили и изучили. Сами понимаете, с неба видно было хорошо.

На следующий день началось настоящее наступление. Было очень тяжело, дело в том, что особенно тяжелым было моральное осознание того простого факта, что нам нечем драться против танков. Хоть бы были хотя бы те противотанковые ружья, которые потом появились. Что такое против танка бутылка с горючей смесью — это уже ближний бой. В своем взводе благодаря хорошему обучению я бросал трофейную немецкую гранату на расстояние в 50 метров благодаря длинной ручке, свою так далеко не бросишь. А бутылку с горючей смесью дальше, чем на 20, ну максимум 25 метров, не бросишь. А кто выскочит во весь рост для хорошего броска, чтобы тебя скосила пулеметная очередь из танка?! Это в современных фильмах показывают, как все дружно выскакивают, а на фронте каждый думал, что следующая очередь будет его. Трудновато пришлось, но все равно отбивались. Главное, что мы сумели отсечь от танков и уничтожить пехоту. Особенно повезло нам в том, что на участке нашего батальона расположили полковую батарею 76-мм орудий, а это шесть пушек по штатам довоенного времени. Била она результативно, так как имела бронебойные снаряды. Вот чтобы перейти на осколочные снаряды и поражать пехоту — в этом артиллеристы не рисковали. Ведь сначала нужно с танками разобраться, а потом уже приниматься за пехоту. В течение всего дня немцы открыли постоянный минометный обстрел, а у нас в роте были только взводные 50-мм минометы, маловато для того, чтобы такую лавину отражать, нужно было больше артиллерии и минометов. С другой стороны, при контратаке из ротных минометов можно было прямо на ходу стрелять. Они в этом плане были весьма удобные и хорошие.

В итоге мы вели бой всего пару дней, но при этом понесли большие потери. Не скажу, что немцы нас сильно бомбили, но штурмовики обстреливали из пулеметов и бросали на траншеи мелкие бомбы, не более 10 килограмм, осколочного типа. Рассыпали по принципу кассетного бомбометания. Спасло только то, что перед боем дивизию усилили зенитной артиллерией — счетверенными пулеметами «максим». Во всяком случае, я лично видел, что зенитчики сбили два немецких самолета, тут им помог тот факт, что немецкие летчики сильно снижались, чтобы эффективно проводить целевое бомбометание.

За пару дней боев, казалось бы, совсем небольшое время на передовой, я потерял 8 человек во взводе только убитыми. И примерно такое же количество раненных. Передышка после второго дня непрерывных боев не превышала нескольких часов, немцы сделали перегруппировку, они вообще на фронте очень быстро перегруппировывались, и тут выяснилось, что левый фланг дивизии был открыт, еще где-то только разгружались те войска, что шли к нам на усиление. Ну немец обошел нас и окружил. Благо наше, что наш полк находился на правом фланге, касаясь опушки какого-то дремучего леса, поэтому, когда дивизию окружили, немцы только вышли к лесу и начали окапываться, не успев подготовить позиции для обороны. Командование дивизии приняло решение прорываться — первыми пошли на прорыв мы. Тут остальные полки организовали прикрытие, а мы пошли в атаку. Как только вперед, наткнулись на небольшой дозор и сразу же взяли пленного, которого тут же допросили, и он рассказал, что почти все войска, которые нас окружили, снялись, особенно танки и артиллерия, и пошли дальше наступать, так что немецкие войска располагались только в один эшелон. И все. Прорвать оборону мы прорвали и вышли на соединение с другими войсками, которые шли нам навстречу от Кировограда. И в это время мы попали под сильную бомбежку, в ходе которой понесли потери даже большие, чем в обороне и прорыве вместе взятых. Что было дальше, я не знаю, так как во время бомбежки был контужен и сразу же направлен в медсанбат. Потом очутился в полевом госпитале в Днепропетровске, только здесь я немного пришел в себя. Там меня подремонтировали и сразу же выписали из госпиталя в распоряжение управления кадров. Фронт уже приближался к городу, дело шло к середине августа, поэтому тянуть не стали, и я получил назначение на должность командира стрелковой роты в формируемую 383-ю Сталинскую шахтерскую стрелковую дивизию, в которой на командные должности ставили только фронтовиков.