Воспоминания: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы пошли с Луизой бродить по аллеям кладбища. Что-то рождалось среди мертвых гробниц, мы оба это чувствовали. Все было тихо и просто, как очевидность. Я думал о том, как часто я пытался ухаживать за женщинами, упорствовал, старался найти что-нибудь общее с той или с другой. Теперь все это казалось смешным, потому что я понял: любовь рождается сама и не боится света. Мы оба молчали, шагая рядом, похожие на американскую картину пятидесятых годов. Я не стремился во что бы то ни стало заполнять пустоту затянувшейся паузы, а ведь еще так недавно чувствовал себя не в своей тарелке, если разговор с женщиной обрывался. Мы сели на скамейку около чьей-то могилы без единого цветочка (видно, никто этого человека не вспоминал). Не знаю, сколько времени мы так сидели. Потом я наклонился и поцеловал ее. Я безумно хотел ее. Мне нравились ее хвостик на затылке, легкие пряди, обрамлявшие лицо, как последние росчерки фейерверка. Мое сердце билось на ее губах. Жизнь вдруг сделалась яркой и полноценной, и такой полнозвучной, что казалось, мертвые вот-вот проснутся.

Еще несколько месяцев назад я бродил по кладбищу в надежде снова увидеть незнакомку, но так ее и не встретил. И вот теперь, на том же кладбище, целовал другую женщину. Похоже, я не лишен некоторой интуиции — правда, она не всегда попадала в десятку или, скажем так, была обращена не на тех людей. Но по части места действия я действительно проявил неординарные способности. Мы продолжали целоваться, я боролся с желанием узнать на ощупь ее тело. Особенно хотелось оказаться между ее ног. Печальные испытания последних дней неожиданно пробудили во мне жгучую жажду жизни. Она, наверное, думала, что я слишком напорист, что мне чужда деликатность, но мое желание терпеть не могло. На ней была юбка, которую мне не терпелось задрать; увы, правила приличия, учитывая, что мы сидели у всех на виду, не позволяли моим рукам подниматься выше колен. На нас и так смотрели. Кто бы мог подумать, что я только-только, в нескольких метрах отсюда, похоронил бабушку. Вероятно, нас принимали за распаленных готов, приверженцев черного мистицизма и мрачного сладострастия.

Мне надо было ехать в гостиницу. Я обещал продолжить работу с сегодняшнего вечера и теперь жалел о своем решении. Но я не мог подвести шефа; он и так пошел мне навстречу, отпустив меня. Не только пошел навстречу, но и оказал весьма ощутимую поддержку. И тогда я сказал Луизе:

— Поехали в отель.

Я думаю, что нарочно произнес эту двусмысленную фразу. Хотел знать, насколько Луиза готова следовать за мной. Она сказала «хорошо» (спасибо ей). Она приехала в Париж, поддавшись порыву, не взяв с собой никаких вещей. Теперь ей хотелось и дальше идти на поводу у обстоятельств. У нее были каникулы, и она пока не придумала, как их провести. Я опаздывал, мы стали ловить такси. Разумеется, в этот момент пошел дождь. Было все, что в такие минуты наполняет жизнь. Все, что потом составит мифологию любовных отношений. С трудом нам удалось поймать машину, шофер оказался азиатом, он не переставая что-то говорил, но у него был такой сильный акцент, что мы не понимали ни слова. Мы сидели на заднем сиденье и пытались не смеяться. Жизнь была прекрасна и совершенно не связана с тем, что произошло несколько часов назад.

Жерар встречал меня в холле. Он не захотел идти на похороны, сочтя это сугубо семейной церемонией. Теперь он ждал меня в гостинице, заранее дружелюбно улыбаясь. На его лице изобразилось удивление, когда он увидел меня в костюме (я не успел заехать переодеться), да еще в сопровождении молодой женщины, вымокшей до нитки, как и я сам. Мы с Луизой были похожи на пару, которая хочет взять номер. Шеф замер на мгновение, ища, что бы сказать, потом произнес:

— Вы с похорон или со свадьбы?

Не знаю, что на меня нашло, может, это было связано с избытком эмоций, но я шагнул к нему, крепко его обнял и от души поблагодарил его, за все. Вероятно, я был смешон, ну и пусть. Я влюбился, и мне хотелось обнимать и любить весь мир. Мне хотелось всем говорить, как они мне дороги. Шеф вел себя как отец родной. Я представил ему Луизу и рассказал, при каких обстоятельствах мы познакомились (наконец-то я мог с кем-то о ней говорить). Жерар заметил, что это страшно романтическая история. Я не знал, что в этом романтического — я не думал об этой стороне вопроса. Я просто жил, и все, что со мной происходило, было прекрасно и было реальностью. Жерар предложил выпить по бокалу шампанского, чтобы обмыть встречу. Кончилось тем, что он открыл много бутылок и стал угощать всех постояльцев, которые появлялись в холле. Мы слышали вокруг китайскую, немецкую, русскую речь. Мы с Луизой смотрели друг на друга, окруженные этой экзотической атмосферой, и чувствовали себя иностранцами, прибывшими сюда из далекой неведомой страны. Потом все разошлись. Жерар предложил Луизе номер и сказал, что она может жить там сколько пожелает.

— Ну что ж, — ответила она вполголоса, повернувшись ко мне, — значит, каникулы я проведу в Париже.

Я остался сидеть за стойкой рецепции. Силы мои были на исходе. Надо было, однако, продержаться несколько часов. Потом я поднимусь к Луизе. Я просидел всю ночь, ничего не делая. Не мог ни читать, ни писать. Даже мысль застыла в бездвижности, сосредоточившись на одном предмете — Луизе. Потом пришло утро, а вместе с ним моя сменщица. У нее были устрашающие круги под глазами. Мне хотелось только одного — подняться наверх, но я все же задержался и приготовил ей кофе. Постепенно она начала обретать человеческий облик. Теперь можно было начинать день. Я стал подниматься по лестнице. Жерар дал Луизе комнату на самом верху, чтобы у нее был вид на Париж. Когда я вошел, шторы были еще задернуты. Луиза спала поперек кровати, как будто приглашая разбудить ее. Простыня прикрывала плечо, вздымавшееся как крутой берег над спящим озером — швейцарским озером. Стараясь не шуметь, я сел на краешек кровати и стал на нее смотреть. Мне не хотелось торопить события. Я был глубоко взволнован тем, что видел. Она была прекрасна. Она обладала всем, что меня пленяло в женщинах. А может, наоборот: все, что в ней было, пленило меня раз и навсегда. Теперь трудно распутать этот клубок. Она открыла глаза и очень серьезно посмотрела на меня. Тогда я скользнул под простыню и ощутил ее тело. Настало утро мира.

Начало истории обычно оставляет в памяти мельчайшие подробности событий и обстоятельств. Каждый из наших первых поцелуев я помню до деталей. Потом, вместе с повторением приходит привычка, и чудесное становится обыденным, воспоминания спрессовываются, слипаются в единое целое, и их уже не отличишь одно от другого. Так поцелуи приобретают невнятно-обобщенный вкус целой эпохи.

Я любил вспоминать наш первый поцелуй на кладбище. Сначала мы долго соприкасались одними губами, тихонько и деликатно. Наши языки затаились и ждали своего часа. Потом губы прижались друг к другу сильнее, и тут языки впервые встретились. Сначала их кончики. Это было подобно землетрясению — а всего-то-навсего кончик языка [20] . Позже я узнал все ее тело, во всех мыслимых позах, во всей откровенности секса, — но такого потрясения, как от прикосновения кончика языка, я уже не испытывал. Поражаюсь, насколько физическое наслаждение, каким бы пьянящим оно ни было, эмоционально беднее, чем первые прикосновения. Впоследствии, привычно целуя Луизу, мне случалось одновременно вспоминать этот наш первый поцелуй. Мне в нем виделся не утраченный рай, а скорее пристанище моей памяти, в котором я могу спрятаться от усталости и разочарования.

Ни о чем другом я теперь думать не мог. Счастье поглотило меня целиком, это была тоталитарная власть настоящего. Я пребывал в состоянии глуповатой отрешенности, которая раньше казалась мне такой смешной в других. Сердце билось так неистово, что порой становилось больно. Роман наш развивался, меня начали одолевать страхи. Я боялся счастья, боялся оказаться не на высоте, не знать, как поступать. Любовь мне казалась жутко сложной областью. Часто от неуверенности я не мог сформулировать фразу, вертел ее во рту и так и сяк — потому что лучше всего было во рту Луизы. Может, все это мелочи, но я в самом деле не знал, как вести себя в некоторых ситуациях. Я даже начал жалеть о своем былом одиночестве: тогда, по крайне мере, я не боялся разочаровать женщину. Силы мои были на исходе, спать было некогда. Утром я поднимался к ней. Она всегда ждала меня в постели, в той же позе, что и в первый день, — это уже стало ритуалом.

Чтобы приспособиться к моему расписанию, Луиза решила гулять по Парижу ночью. Город-светоч предстал перед ней темным, в сверкающих огнях. Жерар предложил себя в качестве гида и возил ее повсюду на машине. Достопримечательности они осматривали почти в полном одиночестве: площадь Сен-Сюльпис, Сакре-Кёр, эспланада библиотеки Франсуа Миттерана — и все это без парижан, без туристов, без экскурсий: город в чистом виде. Думаю, эти ночи придавали особый шарм началу наших отношений. Декорации тут тоже очень важны. Рано утром Луиза возвращалась в отель, безмолвно проскальзывала мимо меня, одаривая торжествующей, как страстное обещание, улыбкой. Она садилась в лифт, а я начинал мечтать о ее теле. Я приходил, мы занимались любовью, потом полдня спали. Иногда просыпались, молча смотрели друг на друга и засыпали снова. Завтракали далеко за полдень, сидя по-турецки на кровати. Шторы мы оставляли задернутыми, как два вампира, страшащиеся дневного света. Обычно в начале любовных отношений хочется рассказать друг другу все и сразу. Но мы решили, что не будем торопиться, и позволяли себе каждый не более одной значительной истории в день. Мы оттягивали момент полного узнавания друг друга, считая, что надо как можно дольше оставаться незнакомцами. Зато мы с удовольствием говорили о своих вкусах. Мы болтали о фильмах, о книгах, о музыке, которую любили. Я думал, как же это здорово, узнавать человека сначала с этой стороны. Луиза советовала мне почитать какие-то свои любимые книги, но меньше всего мне в ту пору хотелось читать. Даже писать не хотелось. Хотелось просто жить внутри нашей с ней истории, не смешивая ее с другими историями.

Отец звонил мне каждый день и упорно задавал один и тот же вопрос: «Когда ты навестишь маму?» Я не знал, что ответить. Я все время откладывал этот момент, будучи не в состоянии сам себе объяснить причину. Так складывалось. Наверное, из-за Луизы. Я думаю, в этом проявлялся не столько мой эгоизм, сколько инстинктивное желание сохранить первозданность только что родившегося счастья. У меня было ощущение, что решения за меня принимает тело. А телу хотелось оставаться целый день сплетенным с телом Луизы. Я пребывал в эротическом тумане, заслонявшем от меня реальность. Тот же туман меня окутывал, когда мы с Луизой говорили о бабушке. Как же все это было далеко! Луиза задавала вопросы, интересовалась подробностями нашей поездки в Этрета — и тогда только я вспоминал, при каких обстоятельствах мы с ней познакомились.

— Когда ты спрашиваешь про бабушку, я возвращаюсь в какую-то другую реальность.

— В какую?

— Реальность, в которой мы были знакомы лишь несколько дней.

Мне казалось, что Луиза была со мной всегда. Ждать кого-то — это в некоторой степени предварять реальное существование человека виртуальным. Я столько мечтал об этой женщине до ее появления, что ее теперешнее присутствие не помещалось в сиюминутную действительность. Тем не менее Луиза призывала меня вернуться на грешную землю и поехать навестить мать. Слова ее были столь убедительны, что я обещал поехать. Позже я узнал, что мать Луизы умерла за год до нашей встречи при загадочных обстоятельствах. Она была совершенно здорова и прекрасно себя чувствовала, но однажды утром просто не проснулась. Эта тихая с виду смерть была как гром с ясного неба. Нам понятней, когда она дает о себе знать болезнью или физической деградацией человека; здесь же она как будто украла жизнь мимоходом, не имея на то права. Возмутительная несправедливость! В течение нескольких недель Луиза была сама не своя от слез и горя. Она бродила возле утесов, заглядывала вниз. Но потом начался учебный год, и под взглядами детей она мало-помалу ожила, вернулась к жизни. События, о которых я рассказываю вскользь, на самом деле имели серьезные последствия. Луиза научилась жить одним днем. Так что нашу историю она воспринимала как что-то временное и ненадежное, без продолжения в будущем. Порой у меня было чувство, что эта женщина от меня ускользает, будто тает в руках, и от этого я начинал нервничать и совершал промах за промахом.

Однажды утром в дверь нашего номера постучал отец. Я только начал засыпать и пребывал в блаженном состоянии погружения в небытие. Отец стоял на пороге, на нем лица не было. Он хотел было войти, но тут заметил обнаженное женское плечо, чуть прикрытое простыней. Он сделал шаг назад. Женское присутствие сбило его толку.

— Что случилось? — спросил я, испугавшись.

— Я больше не могу. Ты не берешь трубку. Понимаешь, положение отчаянное.

Он произнес это очень быстро, без пауз, как человек, который долго сдерживался. Слова рвались сами, как глоток воздуха врывается в легкие, когда переводишь дыхание. Я в свою очередь взглянул на обнаженное плечо и вышел в коридор, прикрыв дверь.

— Я собирался приехать.

— Но когда? Когда?!

— Послушай, успокойся…

— Ты не имеешь права так со мной разговаривать! Я твой отец.

— Я знаю… И все же успокойся.

— Нет, я не успокоюсь! Какого черта ты бросил меня одного в этом дерьме?

— Не понял?

[20] Когда вы что-то не можете вспомнить, то говорите, что это у вас вертится на кончике языка.