Она: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Любопытно, что Лидвина у Гюисманса отсылает нас к женскому образу, который создал в своем романе Леон Блуа. Любопытно потому, что эти писатели друг друга терпеть не могли, обвиняя друг друга в дурном вкусе, корыстолюбии. Кажется, французская литература не знала более непримиримых противников, чем эти двое. Оба они перешли в католичество, вернее, вернулись в его лоно. Оба оклеветали себя либо из ложных взглядов, либо из лицемерных побуждений, но так или иначе это привело их к католической вере. Тем не менее оба автора создали литературный образ женщины простой, скромной и терпеливой, преданной Богу, невинной жертвы, которая покорно сносит обиды и удары судьбы.

Теперь остановимся кратко на Леоне Блуа. Он родился в год явления Девы Марии[28]. Это чудо произошло в местечке Ла-Салетт и стало значимым, можно даже сказать, определяющим событием для жизни писателя. Пастель, которую вы видите, можно считать одной из Редоновских версий Девы Марии из Ла-Салетт, хотя на голове ее нет венка из роз и слезы не стекают по ее щекам, но простые одежды и глубоко опечаленное выражение лица отсылают нас именно к явлению Девы Марии в Ла-Салетт. Блуа почитал Деву Марию из Ла-Салетт за Параклета[29]. Писатель, исходя из концепции Иоахима Флорского[30], возводил Деву Марию в ранг третьего Божеского Лица. Для нас эта теологическая трактовка не так существенна, но важно то, что такое восприятие чуда в Ла-Салетт сильно повлияло и на самого Блуа, и, безусловно, на образ Клотильды в его самом известном романе „Бедная женщина“[31].

Жизненный путь Клотильды полон страданий и подводит ее к тому, что она обретает, по выражению автора, сугубо женское бытие. Героиня остается без отца, без мужа и без сына. В романе Блуа умирают все мужские персонажи, окружавшие героиню. Автор избавляет ее от какого бы то ни было мужского влияния и любых отношений с мужчинами. И только обретя такое — сугубо женское — бытие, Клотильда начинает творить чудеса милосердия.

Хотя местами роман и напоминает истории из католических календарей, для нашей темы он чрезвычайно интересен. И не только потому, что здесь прослеживается сходство с Лидвиной, героиней Гюисманса. Все же между Клотильдой и Лидвиной есть существенное различие. Леон Блуа, приверженец идеи женского элемента в природе божественного, настоятельно подчеркивает женскую силу Клотильды. Лидвина у Гюисманса принимает муки и страдания, как и Христос, творя чудеса лишь благодаря его милости. В то время как героиня Блуа, погруженная исключительно в ее женское бытие, черпает жизненную энергию целиком и полностью в этой женственности. Блуа создал женский образ упрощенным, непротиворечивым. Из-за такой заведомо однозначной трактовки образа героини роман приобретает черты пресловутой бульварности. Тем не менее нельзя не признать заслуги Блуа в том, что он оживил древнее и независимое женское начало в природе божественного».

В лицо Мириам ударил резкий электрический свет. Она поняла, что лекция закончилась, открыла глаза и осмотрелась. Студенты вставали, бряцали сумками, расходились.

Алиса накинула платок поверх летнего платья и с ноутбуком под мышкой покинула аудиторию. В коридоре выстроилась очередь перед учебным отделом. Арабские студентки в головных платках коротали время, играя на своих планшетах в Pokémon Go, африканские студенты, увенчанные дредами, сражались в Super Mario Run. Алиса направилась к лестнице, ведущей вниз на первый этаж. Она шла мимо студентов, которые сидели на полу в позе лотоса с ноутбуками на коленях, прислонившись к стене, снизу доверху заклеенной объявлениями. Объявления приглашали в студию африканских танцев, на уроки итальянской кухни, на курсы кройки и шитья из ткани софтшелл, а также призывали к протестам и забастовкам. Алису обдало запахом индийских лепешек роти, карри, суши и гамбургеров. Запахи просачивались из столовой, оттуда же доносились звяканья приборов и гул женских и мужских голосов. Алиса сбежала по ступеням на первый этаж, хотела зайти в библиотеку и взять «Песнь о Гайавате» Лонгфелло, он бы пригодился ей для лекции о неевропейских источниках раннего романтизма, но перед турникетами у входа в библиотеку выстроились столбики с натянутыми между ними черными лентами и не давали никому пройти. Ну вот, опять. Алиса вздохнула, помахала Гайавате рукой и вышла на улицу. Она задержалась у подножья лестницы, глубоко вдыхая любимый парижский воздух. Потом заметила девушку с коротко стриженными черными волосами. Девушка пробиралась между студентами, восседающими на ступенях. Красивая, подумала Алиса. Она сидела на лекции во втором ряду и уснула. Алиса поняла, что девушка спала, когда зажегся свет. Тут она потеряла из виду красивую студентку, задумалась о Франсуа, том самом профессоре французской литературы, которого упомянула в лекции. Почему он не пришел ее послушать? Алисе стало досадно. К счастью, сегодня в пять часов ее пригласили в Музей романтической жизни на прием с коктейлями, один из тех, что регулярно устраивает журнал «Девятнадцатый век». Там, как она надеялась, они увидятся с Франсуа.

Алиса была родом из Лиона, училась в Париже, но не в Сорбонне Париж-III, а в более престижной Сорбонне IV — изучала историю французской литературы, так же как и Франсуа, но только она выбрала ранний романтизм, а он — Гюисманса. Тогда, двадцать с лишним лет назад, Алисе казалось, что Франсуа не похож на остальных. Он держался обособленно и как-то отрешенно, хотя на студенческих вечеринках умел хорошо повеселиться и в вопросах секса был довольно раскрепощен. Алисе он казался смелым. Ей и самой хотелось быть такой же — то есть относиться к сексу без ханжества и лицемерия, как это было в ее католической семье. Франсуа то и дело менял подружек-однокурсниц, а к ней относился по-дружески, и его дружеское отношение значило для Алисы много больше, чем какая-нибудь там романтическая интрижка, как она уверяла себя, твердя, что она ничуть не влюблена, что у них совершенно особые, гораздо лучшие отношения. С подругой Аврелией, которая тогда встречалась с Франсуа, Алиса как-то поделилась, что они с ним оба чувствуют себя чужаками в современном мире. И, хотя они это никогда не обсуждали, Алиса была уверена, что Франсуа чувствует то же самое. Аврелия в свою очередь поделилась, что у Франсуа ужасная мать и, может быть, поэтому он не умеет радоваться жизни. Тогда Алиса поняла, почему Франсуа так много пьет. Да, он пил гораздо больше, чем принято, но, пожалуй, это было единственное, что она ставила ему в вину. А после того как Аврелия рассказала про его мать, Алиса почувствовала, что Франсуа стал ей еще ближе.

В конце третьего курса Алисе пришлось оставить учебу в Париже. Она забеременела. На вечеринке по поводу встречи выпускников гимназии встретила бывшего одноклассника, и по неопытности обоих их короткая связь закончилась беременностью. Поженились они в Лионе. После того как Алиса бросила университет в Париже, Франсуа она видела редко: рождение Жюльена, ревнивый муж, магистратура в Лионе, аспирантура, доцентура… какие уж там поездки в Париж! Только позже — когда она уже преподавала в Лионском университете, развелась с мужем, Жюльен подрос — они стали видеться чаще. Встречались в редакции журнала «Девятнадцатый век», куда она приезжала по поводу своих статей. Или на регулярных коктейлях в Музее романтической жизни. Или в кафе Les Deux Magots[32] на бульваре Сен-Жермен. Чаще всего — именно там.

Вот и теперь, спускаясь по ступеням во двор университета и направлялась к своей машине, Алиса предвкушала эту вечеринку в саду музея. Он находился в девятом округе, и, чтобы попасть туда, Алисе пришлось ехать через весь Париж, как всегда, битком набитый машинами. И даже больше, чем обычно, ведь в этот день были выборы. Алиса проклинала все предвыборные рекламные щиты, мимо которых проезжала, а заодно и всех баллотирующихся политиков. Но когда она наконец добралась до рю Бланш, где обычно парковалась, то оказалось, что дорога заняла не так уж много времени и идти в музей было еще рано.

Она бродила без всякой цели и, чтобы убить время, фотографировала. На узкой заброшенной рю Лаферьер сняла старые резные входные двери. Потом — девочку лет двенадцати. Та пинала футбольный мяч, подкидывала его и ловила носком ноги, обутой в кроссовку, а под конец вдруг резким ударом азартно пульнула в стену дома напротив. Мяч чудом миновал человека, сидящего на тротуаре — ударил чуть выше его головы. Голова была обрита наголо. Человек сидел по пояс голый, нижняя часть его тела была покрыта грязным одеялом. Он держал в руке зеркало и красил ресницы. Возле одеяла на тротуаре были разложены помада, пудра, разные баночки и парики. Долю секунды Алиса не могла понять, мужчина это или женщина, но грудь у человека была плоская, в редких рыжих завитках. Алиса навела на него телефон и хотела сфотографировать эту удивительную личность, но личность одарила ее чарующим взглядом своих черных накрашенных глаз и погрозила пальчиком. Алиса быстро отвела телефон в сторону и сфотографировала витрину бюро путешествий. Грозный пальчик тут же сменил гнев на милость и одобрительно затыкал в ее сторону «ты, ты, ты», а потом личность вытянула губы и послала Алисе воздушный поцелуй. Чтобы скрыть смущение от такой неожиданной сердечности, Алиса притворилась, что ее и вправду интересует бюро путешествий, она раз шесть сфотографировала вывеску Tourisme — Conseils de Voyage[33], а потом зашла внутрь.

Бюро путешествий предлагало паломнические туры. Взгляд ее упал на рекламный плакат Рокамадура. Все еще под впечатлением от встречи с удивительной личностью, Алиса сфотографировала и этот цветной плакат. А может быть, дело было не только в смущении? Сам плакат ее чем-то притягивал. Скалистый утес, на нем — дома из белого камня, башни, галереи и концертный зал пробудили воспоминания.

Жюльену было пять лет. Алиса только что защитила диссертацию Pattern archetype dans le poésie Gérard de Nerval[34], которая принесла ей звание доцента и приглашение читать лекции в Лионском университете. Она очень гордилась собой. Но ее семейная жизнь рушилась. Измены. Сначала ей изменил Жюльен-старший, потом — она ему. Все это было лишнее. Пустая трата времени. У Алисы навернулись слезы перед этой рекламой Рокамадура. Она вспомнила одну из семейных воскресных сцен. Алиса собирала сына, чтобы пойти с ним в церковь. Она одевала его в бархатную курточку. Жюльен стоял в зимнем саду между гортензиями на каменном столе, и вид у него был такой, словно он сошел с картин прерафаэлитов. Она наряжала своего ненаглядного Жюльена, чтобы повести его в церковь, куда сама ходила уже только из ностальгии. Ей нравилось, что можно не спеша пройти через старые ворота до бенедиктинского аббатства, насладиться парадной тишиной церковного сада и в торжественном настроении войти в церковь Святого Мартина, окунуть палец в холодную воду кропильницы. Но тем воскресным утром Жюльен-старший запустил в Алису статуэткой Девы Марии. Той, что она привезла из родного дома. Когда-то она перед ней молилась. А в этом — чужом ей — доме она давно никому и ничему не молилась. Облупленная деревянная фигурка теперь украшала зимний сад. Она и в самом деле была прелестна, хотя и пробила голову Жюльену-младшему, потому что Жюльен-старший промахнулся. И вместо церкви Алиса с сыном отправились в отделение скорой помощи. Жюльен провел в больнице целых два месяца.

Это были ужасные месяцы. Муж — Алиса стала обращаться к нему по фамилии, Дюбуа, и сказал бы спасибо, что не мсье Дюбуа, — винил во всем ее, говорил, что, если бы она ему не изменяла, ничего бы не случилось. Алиса тогда пыталась даже влезть в свои стоптанные туфли католички, хотя давно уже носила другую обувь. В пижаме, вцепившись руками в спинку кровати и стирая колени о паркет, она читала Salve Regina[35], вознося молитву Деве Марии. В конце концов Алиса решила ехать в Рокамадур и молить Черную Мадонну об исцелении сына. Это она-то, доцент Лионского университета! Безумная затея. Четыре часа в дороге.

Прежде чем звезды, солнце и планеты появились из черноты Вселенной, прежде чем было сказано: «Да будет свет», существовала она, первозданная материя, и ей, праматери всего сущего, поехала Алиса поклониться, ее хотела просить за сына. И вся эта туристическая суета была ей нипочем. Алиса одолела все двести шестнадцать ступеней, ведущих наверх, и в часовне Нотр-Дам пала на колени.

Но Черная Мадонна казалась чужой и далекой, словно за много световых лет отсюда, в другой галактике. Глаза ее были закрыты. Вокруг — глубочайшее безмолвие. Прямая, гордая, увенчанная короной, она застыла на своем троне, недоступная и чуждая всему человеческому. Ее руки не обнимали, не ласкали младенца Иисуса. Он одиноко сидел на коленях у матери, и глаза его тоже были закрыты. И он был слишком горд и тоже чужд горестям человеческим. Или так Алисе казалось. Вот уже восемьсот сорок пять лет, прикинула она в уме, может и больше, никто же точно не знает, когда и где святой Амадур нашел эту скульптуру и сколько ей лет. Вот уже восемьсот сорок пять лет на этом самом месте Черная Мадонна слышит просьбы царей, епископов, генералов, палачей, алкоголиков, убийц, наркоманов, педофилов, а мир остается прежним. Алиса пристально всматривалась в эту фигурку, высота которой была всего семьдесят сантиметров. Руки Мадонны будто сливались с подлокотниками трона и достигали пола, и Алиса подумала, что своими субтильностью, худобой и отрешенностью фигура Черной Мадонны напоминает скульптуры Джакометти[36]. Может, поэтому Черная Мадонна вдруг перестала быть для нее пришельцем из другого мира. А в часовне она ощутила себя там, где встречаются люди, у которых одна общая мать.

Когда Алиса возвращалась из церкви по рю-де-ла-Куроннери, она размышляла о том, поехал бы Франсуа с ней в Рокамадур, если бы она его позвала, поехал бы этот убежденный последователь французского рационализма посмотреть на чудодейственную Черною Мадонну? Наверное, посмеялся бы над Алисой. Но, с другой стороны, он восторгается Гюисмансом, так что — кто знает. Алисе не нравились ни Гюисманс, ни рационализм, да и Франсуа — далеко не всегда, поэтому она просто отмахнулась от этой мысли. Она прислушивалась к цоканью своих каблучков по старым плитам ухабистой мостовой, мысленно прощалась с Черной Мадонной и на душе у нее было спокойно. Она знала, что Жюльен поправится.

— Что желаете, мадам? Мадам? — услышала она голос сотрудника бюро.

— Вы организуете паломничества в Рокамадур? — спросила Алиса.

Сотрудник выпятил грудь, будто только и ждал момента, чтобы ей все об этом рассказать.

— Вы пришли как раз по адресу, мадам. Мы предлагаем паломнические поездки в Рокамадур на удобных автобусах с кондиционерами. У нас вы можете купить…

Алиса пробормотала, что ей нужно все это обдумать, и быстро покинула бюро.

На улице она снова увидела интересную личность, о существовании которой уже почти забыла. На сей раз личность сидела на тротуаре, отвернувшись лицом к стене, изгибом спины и лысой головой похожая на голого ребенка, который лишь недавно научился сидеть самостоятельно. На Алису вдруг накатили те же самые чувства, что и в часовне Нотр-Дам в Рокамадуре. Она достала из сумочки тюбик губной помады и поставила его возле одеяла.

До начала вечеринки оставался целый час, и Алиса продолжила прогулку. На безлюдной площади Сен-Жорж она закурила. Постояла, покуривая, напротив особняка куртизанки Терезы[37], любуясь трубадурским стилем фасада. То ли Алиса слишком глубоко затягивалась, то ли она давно не курила, но у нее закружилась голова. Закружилась сильно, как на карусели. Алиса принялась шарить руками вокруг, ища опоры. Как слепой, потерявший палку, она напряженно щупала руками воздух, пока не наткнулась на железную ограду фонтана на площади, и, скользя ладонями по железным прутьям, опустилась на низкий каменный бордюр.

Алиса натянула подол на колени, согнула и прижала колени к груди, размышляя: почему ей хочется увидеться с Франсуа? Почему она так часто о нем думает? У меня совсем другие взгляды на жизнь, литературу и вообще на все на свете, рассуждала она. Франсуа не верит в Деву Марию, религия для него — придуманный людьми способ преодоления страха смерти, мешающий им уничтожать друг друга. А любовь? Все сводится к тому, сказал он ей однажды, смеясь, что любовь мужчины к женщине — это благодарность за доставленное блаженство, а любовь женщины — это, так или иначе, способ заманить мужчину в ловушку и стать матерью. Что же еще он говорил? Что всякий гуманизм, будь то в эпоху Античности, Ренессанса, Просвещения или в наше время, есть не что иное, как набитая облезлыми перьями перина, скрывающая истинную сущность отношений между людьми, и это единственное предназначение гуманизма. При этом Франсуа так стучал по столу, что подскакивали бокалы и рюмки, и кричал: «Сюда ходили и Малларме, и Аполлинер, и Сартр! И ни у кого из них не хватило духу признать, что на самом деле означает этот пресловутый гуманизм. Сочувствие? Братство? Плевать на это!» Он был пьян. Алиса вспомнила, как много тогда Франсуа кричал, как много он тогда пил, и невольно воскликнула: «Да что ты знаешь!» Она оглянулась, не слышал ли кто-нибудь ненароком ее возглас. Но на площади никого не было. Бумажные стаканчики дружно и неспешно покачивались в стоячей воде фонтана. Они даже не вздрогнули. Алиса продолжила своей мысленный разговор. Послушай, вот ты терпеть не можешь Les Deux Magots, но почему-то всегда уступаешь моей ностальгии и приходишь в это кафе, так что в тебе есть сочувствие, хотя бы ко мне. Она улыбнулась тому, как искусно вывела Франсуа на чистую воду. Поджатые ноги болели, Алиса попробовала их вытянуть, стало только хуже, но она решила продолжить дискуссию и обратилась к Франсуа с очередным вопросом. Она его провоцировала. Что станет с человеком, если отнять у него представления о любви, душе, сочувствии? Что останется от человека, если он вдруг исчезнет, растает, как снеговик весной? Шляпа и морковка, — ответила она сама себе. Теперь колени разболелись невыносимо, и Алиса решила, что пойдет и сядет где-нибудь в другом месте.

Она встала, затекшие ноги были словно ватные. Алиса шла, как на мягких подушках, волоча ноги, пронизанные колкими мурашками. Она с трудом пересекла площадь и рухнула в плетеное кресло в кафе, заказала чашку крепкого кофе. Хотела вернуться к дискуссии, удобное положение располагало, но ничего не вышло, и она принялась размышлять о том, почему она так зациклилась на этом Франсуа, постоянно ему пишет, приглашает его куда-то, может, ему это приятно, а может, совсем наоборот — обременительно. Алиса размешивала сахар в кофе и думала, что у нее никого нет, кроме маленького несчастного Жюльена, который давно не маленький, а всего лишь несчастный, впрочем, и он уже живет отдельно. Никого у меня нет, вот я и цепляюсь за старые связи. Она отхлебнула кофе и обожглась, принялась хватать воздух ртом, чтобы охладить язык, и тут вспомнила, что сказал ей Жюльен, когда уходил из дома. Он ей крикнул: «Не хочу тебе мешать!» Эти слова прожгли ее насквозь и раскаленными осколками застряли в сердце. Тогда Алиса была уже разведена и второй раз вышла замуж — решила, что наконец-то обрела свой дом. Жюльен-младший сердито стер со щеки поцелуй и ушел. Уехал. Кажется, теперь его зовут Додо. Это все, что он ей сообщил. Ему было тогда шестнадцать, узкие плечи, застенчивая улыбка. Бумажку с номером телефона загадочного Додо он оставил на кухонном столе. После его ухода Алиса взяла две голубые гортензии в зимнем саду и вынесла их наружу. Поставила горшки на тротуар — может, кто-нибудь заберет. Но цветы так и засохли. Она принесла их назад и поставила на каменный стол в своем зимнем, слишком холодном для них саду. Выхаживать гортензии сил уже не осталось. С тех пор она только делала вид, что любит своего мужа.

После ухода Жюльена они часто виделись с Франсуа, встречались в одном и том же кафе, в том самом, которое он терпеть не мог. Что об этом думает ее муж и думает ли он об этом вообще — ее не интересовало. Как не интересовало и то, что об этом думает сам Франсуа. Но ей было с ним хорошо. Было между ними что-то особенное, что их сближало. Они были заговорщики, члены ордена тоски и печали. Не добрые приятели. Не влюбленные. Их союз был серьезнее и прочнее. Их объединяло одиночество, осознание собственной ненужности. Не нужный никому знаток Гюисманса и не нужная своему сыну мать встречались в кафе Les Deux Magots и ничего не хотели друг от друга.

Только однажды между Алисой и Франсуа вдруг выросла стена из камней, которые обычно швыряют друг в друга мужчины и женщины, — ревности и упреков. Как-то раз Алиса опаздывала, кафе уже закрывалось и почти опустело. Она приехала в Париж на празднование двадцатилетия пирамиды Юймин Бэя[38]. Короткий ливень, потом солнце, потом снова ливень — такая погода, когда вдоль тротуаров журчит вода, — весной в Париже обычное дело. Алиса перепрыгивала через быстрые ручьи и чувствовала себя счастливой. Она обошла книжные магазины, забежала в редакцию, под вечер на площади перед Лувром полюбовалась световой проекцией на стеклянных стенах пирамиды. Захватывающее зрелище! Она прибежала в кафе с каталогом Дженни Хольцер[39]в руках, восторженная, полная впечатлений. Франсуа безмятежно сидел за столиком с бокалом вина.

— Там было столько людей, а тебя я не видела, — щебетала она, усаживалась, выкладывая каталог на стол.

— Меня там и не было, — ответил он бесцветным голосом.

— Смотри, — она пододвинула ему каталог. — Это каталог выставки Дженни Хольцер этого года в музее Уитни. Это ее световую проекцию ты пропустил, так жалко! Вот, взгляни. Какие потрясающие цветные спирали из слов! Слова-картины, слова-скульптуры. А вот еще.

[28] 1846 год.

[29] Утешитель, защитник.

[30] Итальянский богослов XII–XIII веков.

[31] Оригинальное название романа — La Femme pauvre.

[32] «Де маго» — знаменитое кафе в квартале Сен-Жермен-де-Пре на площади Сен-Жермен в VI округе Парижа.

[33] «Туризм — Бюро путешествий» (фр.).

[34] «Повторяющиеся архетипы в поэзии Жерара де Нерваля» (фр.).

[35] «Славься, Царица, Матерь милосердия…» (лат.) — начало молитвы Пресвятой Деве Марии.

[36] Альберто Джакометти — швейцарский скульптор, живописец и график.

[37] Hôtel de la Païva — особняк, построенный между 1856 и 1866 годами для куртизанки Терезы (Эстер) Лахман, известной также как Ла Паива.

[38] Юймин Бэй (Ио Мин Пей) — американский архитектор китайского происхождения, автор проекта стеклянной пирамиды у входа в Лувр.

[39] Дженни Хольцер — американская художница-неоконцептуалистка.