Как читать книги?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Самый наглядный пример того, что может натворить в романе своенравная героиня, — это судьба прелестной девочки благородных кровей, появившейся на свет в местечке «Мельница на Флоссе». Пока она маленькая, с ней нет особых хлопот: шалунью можно утихомирить с помощью цыганского табора или куклы — положим, дать ей в руки молоток и пусть себе вгоняет гвозди в тряпичное туловище. Но вот беда: девочка-то подрастает, и не успела Джордж Элиот оглянуться, как на руках у нее оказывается взрослая женщина, которую ни цыганами, ни куклами, ни городком Сент-Огг не заманишь, — ей подавай что-то совсем другое. Приходится выводить на сцену сначала Филипа Уэйкема, затем Стивена Геста. Критики часто пеняли ей на то, что первый из персонажей неубедителен, а второй слишком плоский, однако дело не столько даже в неумении Джордж Элиот рисовать мужские образы (а они у нее действительно получаются малоубедительными и ходульными), сколько в сомнении и растерянности, охватывавших ее всякий раз, когда она задумывалась над образом подходящего для героини спутника жизни. Ведь это означает, что ей надо забыть о привычном, знакомом и дорогом ее сердцу мире детства, где царят простые нравы, и заставить себя переступить порог великосветской гостиной, где молодые господа по утрам занимаются вокалом, а барышни вышивают на пяльцах для благотворительных базаров ночные колпаки. Естественно, она чувствует себя не в своей тарелке — то-то она так прямолинейно изображает жизнь «добропорядочного общества».

«Представители добропорядочного общества пьют кларет, ходят по мягким коврам, ездят на званые обеды, куда их приглашают не позднее чем за полтора месяца; ходят в оперу, развлекаются на костюмированных балах… науку знают по Фарадею, а слово Божие вкушают из уст священнослужителей высшего ранга, с которыми встречаются в лучших домах. Зачем же приличному обществу вера и принципы?»¹⁹

В этом описании нет ни нотки юмора, ни вдохновения — одна голая мстительность, вызванная, судя по всему, личной обидой. Но как ни тяжело воздействие нашей строго регламентированной общественной системы на нравственное чувство самолюбивой романистки, осмелившейся преступить сословные границы, эта сторона вопроса еще куда ни шла. А вот то, что Мэгги Талливер заставила Джордж Элиот ввести в роман кульминацию огромной эмоциональной силы, гораздо рискованней. Тут хочешь не хочешь, а надо сделать так, чтоб Мэгги влюбилась, пережила сердечную драму и утонула, крепко прижав к груди родного брата, которого пыталась спасти. Чем пристальней вчитываемся мы в эпизоды, изображающие душевные переживания героев, тем сильнее подозрение, что не зря сгущаются у нас над головами тучи — не иначе как скоро разразится гром и разверзнутся хляби небесные, излившись потоками разочарования и пустых словес. Отчасти это происходит из-за того, что ей плохо дается диалог, если только он не идет на местном говоре, а еще сказывается возраст: ей трудно держать эмоциональное напряжение, и она подспудно боится драматических сцен. Потом, она позволяет своим героиням много болтать — и это при отсутствии у нее настоящего вкуса к художественному слову. Нет у нее того чутья, которое позволяет безошибочно выбрать фразу и вложить в нее глубинный смысл всей сцены. «„С кем вы пойдете танцевать?“ — спросил мистер Найтли… „С вами, — отвечала Эмма, — если вы меня пригласите“»²⁰. Этим все сказано — ничего лишнего. Совсем не то у Джордж Элиот: ее миссис Кейсобон проговорила бы целый час, а мы бы сидели, скучая, и смотрели в окно.

Только вот какой получается парадокс: положим, поставили мы крест на героинях Джордж Элиот, загнали мы ее в угол «старинной» сельской Англии и в итоге не только занизили значение, но и утратили самую «изюминку» ее творчества. А то, что значимость ее романов велика, сомневаться не приходится: открывающаяся перспектива столь широка, образы главных героев обрисованы такой уверенной рукой, атмосфера в ранних романах столь подкупает, а стремление постичь смысл жизни и философская глубина в поздних вещах настолько искренни, что мы не спешим переворачивать страницу, и мысль наша витает далеко-далеко. И все же самое притягательное в ее романах — это героини. «Сколько себя помню, я всегда искала, во что верить», — говорит Доротея Кейсобон. «Помню, как я истово молилась, а сейчас у меня и молитв не осталось. Я стараюсь ни о чем не мечтать, если только эти желания связаны со мной одной…»²¹ Эти слова могла бы сказать любая героиня Джордж Элиот: ведь каждая решает один и тот же вопрос — вопрос веры. Каждая встает на путь богоискательства в раннем детстве; каждая обуреваема одной пламенной женской страстью — творить добро, и, собственно, именно благодаря этому обстоятельству ее путь, полный мучений и поисков, становится сердцевиной книги — тихим потаенным местом, подобным келье, где вроде бы и можно молиться, да только некому. Ее героини ищут цель — кто в познании, кто в повседневном женском труде, кто в служении ближнему… Цели они так и не находят, и это неудивительно: древнее сознание женщины, отягощенное страданиями и чувствами, веками пребывающее в немоте, кажется, достигло критической точки насыщения, подобно налитой до краев и переполнившейся чаше, — оно жаждет чего-то, что, скорей всего, не совместимо с фактами существования. Бороться с ветряными мельницами Джордж Элиот не пыталась — для этого у нее слишком ясный ум, а закрывать глаза на правду не позволял характер, суровый и честный. Так что, при всем благородстве порыва, борьба для ее героинь заканчивается либо трагедией, либо, что еще печальнее, компромиссом. Впрочем, судьба их — это незаконченная история судьбы самой Джордж Элиот. Ей, как и им, было мало познать всю тяжесть и мучительность женского существования: непременно хотелось вырваться из предписанного женщине мирка и начать самой собирать неведомые запретные плоды искусства и науки. Когда же она обрела желанное знание — а им могли похвалиться очень немногие ее современницы, — она не отказалась от прежнего своего наследства, выражавшегося в особом взгляде на вещи, в особых, отличных от общепринятых критериях, но и не приняла награды и почести, которые, очевидно, полагала незаслуженными. Такой мы ее и запомнили: знаменитостью, перед которой курят фимиам, а она отшатывается от славословий, дичится, замыкается в себе, ищет утешение в любви, как будто в любви все счастье и любовь всему оправдание, а сама при этом тянется «душой, изголодавшейся и тонко чувствующей»²², ко всем тем сладостным плодам, которыми жизнь манит свободный, жадный до просвещения ум, и азартно примеряет женские мечты к реальности, где правят бал мужчины. В своем споре с жизнью она вышла победительницей, как бы ни оценивали ее произведения, и если вспомнить все, к чему она стремилась и чего достигла, вопреки стольким обстоятельствам, работавшим против нее, — слабому здоровью, принадлежности к женскому полу, условностям; если вспомнить, с какой жадностью впитывала она новые знания, как до самой последней минуты, пока не рухнуло под двойным напряжением тело, искала большей свободы, то мы, ни минуты не задумавшись, покроем ее могилу самыми прекрасными гирляндами из роз и лавра, какие только сумеем найти.

Герцогиня Ньюкасл[19]

«…Я жажду одного — прославиться», — писала Маргарет Кэвендиш, герцогиня Ньюкасл. И желание ее сбылось — при жизни, во всяком случае, она действительно пользовалась славой оригиналки в павлиньих перьях, фантазерки с невиданными повадками, благородной дамы, целомудренной, как монашка, с одним только отличием от особы духовного звания — в выражениях не стеснялась! Ученая публика ей рукоплескала, а для придворной знати она была мишенью для колкостей и насмешек. Но вся эта прижизненная слава давным-давно отшумела, и если сегодня что-то и живо от былой известности герцогини, то лишь несколько строк роскошной эпитафии, посвященной ей Лэмом¹, а все остальное — ее стихи, ее пьесы, ее философические мысли, ее речи и беседы, в которых, как она любила говорить, и заключена истинная квинтэссенция ее жизни, все эти томики в половину и четверть листа пылятся нечитаные в подвалах публичных библиотек: из немереного океана слов в памяти потомков осело разве что пять-шесть, остальные испарились, подобно духам, которых осталось во флаконе несколько капель, с наперсток — вот тебе и вся квинтэссенция! Так что если даже какой-нибудь дока студиозус, вдохновившись восторженным отзывом Лэма, и захочет проникнуть в святилище герцогини, он, скорей всего, не пойдет дальше порога: приоткроет дверь, заглянет внутрь и, устрашенный представшей его глазам картиной книжного развала, тихонько отойдет в сторону.

Но и самый беглый взгляд, брошенный в сторону герцогини, обязательно отметит черты личности вдохновенной. Маргарет родилась (предположительно!) в 1624 г.² в семье некоего Томаса Лукаса³ и была самым младшим ребенком. Отца она не помнила: он умер, когда ее еще качали в колыбели, и своим воспитанием Маргарет была целиком обязана матери — женщине волевой, с осанкой королевы, над чьей красотой, «казалось, не властно время». «Она была на редкость практична: сдавала в аренду недвижимость, торговала земельными участками, держала собственный двор, отдавала распоряжения слугам и все прочее». Накопленные же лизинговой практикой немалые средства она отнюдь не откладывала, как можно было бы предположить, на приданое дочерям, а щедро тратила на воспитание своих детей, «поскольку была убеждена, что если станет экономить на нашем образовании и просвещении, то мы вырастем хищниками». Плоды просвещения не заставили себя ждать: ее сыновья и дочери, а их у нее было восемь, не знали, что такое порка, — на них воздействовали только методом убеждения; они всегда были ярко и со вкусом одеты; им не разрешали вступать в разговоры с прислугой, объясняя этот запрет тем, что у слуг «по большей части дурные манеры и низкое происхождение». Дочерей учили привычным для того времени женским занятиям, но больше «для проформы, чем для пользы дела», и опять-таки тон в этом вопросе задавала мать: она не находила большого смысла в игре на скрипке, пении, «щебетании на нескольких иностранных языках», полагая, что женщине в жизни пригодятся совсем другие ценные качества — сила духа, вера в счастье и честность.

И такова была сила материнского убеждения, что Маргарет без всякого принуждения, с великой охотой принялась культивировать в себе задатки и вкусы, тем более что проявились они очень рано. Еще девочкой она поняла, что читать любит больше, чем вышивать крестиком, а еще больше — наряжаться и «придумывать фасоны», но больше всего на свете она обожает писать. От той поры сохранились шестнадцать безымянных тетрадей, исписанных вдоль и поперек ее размашистым почерком — видно, что рука не поспевала за ее стремительной мыслью, и эта первая проба пера служит наглядным доказательством того, какие плоды принесло вольное и раскованное материнское воспитание. Имелись, впрочем, и другие плоды просвещения: их семью сблизила и сплотила обстановка счастья и радости в доме, созданная матерью. Как позднее писала Маргарет, они с братьями и сестрами всю жизнь «держались вместе», и это притом что у всех давно уже были собственные семьи. Они выделялись в обществе — своей красотой, статью, открытым выражением лица, каштановыми волосами (без признака седины), крепкими белыми зубами, «приятным голосом» и безыскусной манерой выражаться. При посторонних они обычно молчали, но в своем тесном кругу они чувствовали себя раскрепощенно; стоило им только остаться одним, не важно, в какой обстановке — во время ли прогулки по Гайд-парку или Спринг-гарденс, за музицированием или за ужином в кают-компании, как языки у всех развязывались и они «веселились от души… обсуждали все на свете, щедро раздавая похвалы и проклятия».

Атмосфера семейного счастья своеобразно сказалась на характере Маргарет. В детстве она, бывало, часами гуляла одна, погрузившись в размышления, мечтания, сосредоточенно обдумывая «собственные чувства». Физическая деятельность ее не увлекала, игрушки ее не интересовали; учить иностранные языки или наряжаться, как прочие барышни, ей не хотелось. И единственной страстью ее в те годы было придумывать для самой себя такие фасоны одежды, которые никто не смог бы повторить, «…ибо, — поясняла она, — я всегда любила все исключительное, не только в манерах, но даже в экипировке».

При таком замкнутом и одновременно вольном образе жизни девушке очень просто сделаться синим чулком, старой девой и, радуясь своему затворничеству, произвести на свет божий томик писем или переводов из классической литературы, о которых мы умиленно вспоминали бы всякий раз, когда требовалось доказать, что среди наших прабабушек были грамотные люди. И так, скорей всего, и случилось бы с Маргарет, если бы не ее неукротимый нрав, сумасбродство и любовь к блеску и славе. Стоило ей прослышать о том, что королева с самого начала гражданской войны⁴ испытывает недостаток во фрейлинах, как она тут же «загорелась желанием» присоединиться к монаршей свите. Вся семья была против такого шага, справедливо полагая, что поскольку Маргарет ни разу не покидала родной кров и всю жизнь провела под крылышком матери, то ей трудно придется при дворе и она может оскандалиться. Тем не менее мать ее отпустила. Уже позднее Маргарет признавалась: «Я и в самом деле оскандалилась, ведь я была такой застенчивой, что, оставшись одна, без матери, братьев и сестер… я с непривычки не смела поднять глаз, заговорить, стояла истуканом и смотрела в пол! Естественно, все меня приняли за полную дуру». Дальше — больше: при дворе над ней стали открыто потешаться, а она платила обидчикам той же монетой. Тогда ее стали осуждать: мужчины за то, что слишком умна, а женщины за то, что она выскочка. Справедливости ради следует заметить, что никому, кроме нее, не приходило в голову размышлять на прогулке над такими философскими вопросами, как природа материи и наличие зубов у улиток. Ей бы спокойно задуматься над исключительностью своего положения, а она не выдержала насмешек и стала проситься обратно к матери. Но та отказала, и правильно сделала, как показали дальнейшие события: прослужив еще два года фрейлиной (с 1643 по 1645 г.), Маргарет отправилась в составе королевской свиты в Париж и там, на одном из приемов, познакомилась с маркизом Ньюкаслом, который, находясь в изгнании, пришел засвидетельствовать свое почтение королеве. К всеобщему изумлению придворных, этот аристократ голубых кровей, еще недавно командовавший войсками короля и пусть не одержавший победу, но тем не менее проявивший чудеса героизма, влюбился в застенчивую, тихую, чудно одетую фрейлину. По словам Маргарет, то были не «амурные дела, а честная чистая любовь». Блестящую партию составить она ему не могла: при дворе ее давно записали в ханжи и оригиналки. Все терялись в догадках: что могло заставить такого родовитого аристократа пасть к ногам этой выскочки? Естественно, на нее посыпались со всех сторон презрительные насмешки и сплетни. «Боюсь, — писала она маркизу, — окружающие постараются сделать все, чтобы помешать нашему счастью, пусть даже сами мы в это не верим и думаем, что никакая сила не в состоянии нас разлучить». И дальше: «Сен-Жермен — очень лживое место⁵, здесь полагают, что мне не следует так часто Вам писать». «Умоляю, не верьте слухам, — предостерегала она в другом письме, — их распускают мои враги». Но какие бы козни ни строили недоброжелатели, было ясно, что герцог и Маргарет идеально подходят друг другу. Знаток поэзии, музыки, сочинитель пьес, начитанный в философии, убежденный в том, что «истинную причину не знает никто и знать не может», романтик, человек необычайной душевной щедрости, герцог, естественно, видел в Маргарет свою вторую половину. Ведь она сама тоже писала стихи, увлекалась теми же философскими идеями, что и он: как истинный товарищ по поэтическому цеху, она всей душой разделяла его творческие порывы и вдобавок с не меньшим душевным тактом и чуткостью, чем у него, давала ему понять, насколько она ценит его щедрое покровительство и понимание. «Он с сочувствием отнесся к моим девическим строкам, — писала она, — не то что другие… и хотя меня страшило супружество — ведь сколько себя помню, я всегда избегала общества мужчин, но отказать ему… я была не в силах». Начались долгие годы изгнания⁶, и неизменно она находилась рядом с мужем, стараясь если не понять, то морально поддержать его: герцог занимался тем, что приобретал чистопородных скакунов и объезжал их с таким искусством, что приезжие испанцы крестились и кричали «Miraculo!»[20], глядя на выделываемые лошадьми прыжки и пируэты. По ее словам, животные так его любили, что, едва завидев его в манеже, начинали от радости «бить копытом». Она же специально ездила в Англию просить за герцога у лорда-протектора⁷, а когда после восстановления монархии им представилась возможность вернуться на родину, в период Реставрации, они поселились вдвоем в отдаленнейшем замке и жили себе в полном уединении в гармонии: сочиняли пьесы, стихи, философические трактаты, читали их с упоением друг другу, восторгались, а если случалось узнать о каком-то новом явлении природы, они подолгу обсуждали ее чудеса и таинства. У современников эта странная пара вызывала улыбку, а у потомков — насмешку: известен снисходительный отзыв Хораса Уолпола⁸. И тем не менее герцог и герцогиня были абсолютно счастливы — только слепой мог этого не видеть.

У Маргарет была теперь полная свобода: хочешь — предавайся сочинительству; хочешь — колдуй, сколько вздумается, над фасонами платьев для себя и своих служанок; хочешь — исписывай горы бумаги, не утруждая себя заботой об аккуратном и разборчивом почерке. Пожалуйста, ты можешь совершить такое чудо — добиться постановки твоих пьес на лондонской сцене, ты можешь даже сделать так, чтобы ученые покорно склонились над страницами твоих философических опусов. Но вот итог: полка с томиками в книгохранилище Британского музея, от которых веет духом личности живой, увлекающейся и, увы, несмотря ни на что, стесненной. Герцогиня не знала ни самодисциплины, ни строгой логики и последовательности в изложении мысли. Она не боялась критики: какая-то детская беззаботность сочеталась в ней с высокомерием титулованной дамы — такой взбредет в голову фантазия и — пиши пропало! — закусив удила, она будет доказывать ее состоятельность. Мысли у нее бегут наперегонки, обгоняют друг дружку, ум кипит в волнении, кажется, еще минута, и мы услышим ее голос: «Джон, а Джон! Меня осенило!» — обращается она к мужу, который сидит в соседней комнате и что-то пишет. А что ее осенило? — бог весть, да это и не важно: все пойдет в ход — смысл, бессмыслица, догадки о женском воспитании: «…женщины живут, как Мыши или Совы, пашут, как рабочая Скотина, и умирают, словно Твари… Самые воспитанные женщины — те, у кого просвещенный ум»⁹; какие-то вопросы, пришедшие ей в голову во время прогулки: почему у свиней бывает свинка? почему собаки от радости виляют хвостом? из чего сделаны звезды и какая бабочка появится из куколки, что принесла намедни ей служанка, а она спрятала ее в теплом месте? Вот так она и порхает: от вопроса к вопросу, от одной темы к другой, перескакивает, нимало не заботясь о связности рассказа, не утруждая себя правкой: «…ведь гораздо интереснее писать, чем переписывать», — и все, что ни придет ей в голову, она заносит к книгу: подумает о войне — напишет о войне; вспомнит про школы-интернаты — выскажется про интернаты; увидит, как рубят деревья, — не преминет пройтись и по этому вопросу; задумается о языке и нравах — обязательно выразит свое мнение; зайдет речь о чудовищах и британцах — непременно подденет на перо; услышит про опиум — ударится в пространные рассуждения о пользе небольших доз опиума для лечения лунатиков; потом ни с того ни с сего перескочит на музыкантов и задумается, отчего они все безумные. Поднимет глаза вверх — и устремится мыслью в заоблачные дали: откуда взялась Луна? И почему звезда похожа на медузу? Потом опустит глаза долу — и задумается: интересно, знают ли рыбы, что вода в море соленая? Откуда в наших головах взялись феи и почему Бог любит их не меньше, чем нас? Интересно, существуют ли еще миры, помимо нашего, и что если какой-то путешественник откроет мир, нам не известный? Короче, «мы — полные невежды», и все же какое же это наслаждение — мыслить!

Естественно, что, когда плоды ее мысли, рожденные за стенами Уэлбека¹⁰, появлялись на свет в виде опубликованных сочинений, критика встречала их в штыки — дело обычное, и ей поневоле приходилось в предисловии к каждой последующей книге либо оправдываться, либо, в зависимости от настроения, отметать замечания критиков, а иногда и отстаивать свою точку зрения. В чем только ее не упрекали! Например, вменяли в вину то, что она не сама пишет книги, поскольку в них-де попадаются ученые слова и «говорится о материях, в которых она совершенно несведуща». В отчаянии она бросалась к мужу, ища защиты, а он только подливал масла в огонь, отвечая за нее: герцогиня «никогда не вела бесед с учеными людьми, за исключением меня и своего брата». К тому же назвать герцога ученым можно было с большой натяжкой. Он не скрывал: «Я давно вращаюсь в высшем свете и привык думать самостоятельно, нежели повторять мнения ученых мужей: и я не дам водить себя за нос ни нынешним „знатокам“, ни античным мудрецам. В моем случае ipse dixit¹¹ не пройдет». Тогда герцогиня пробует защититься сама, берет в руку перо и с детской непосредственностью начинает убеждать ученый мир в том, что она невежественна по чистоте душевной. Да, она встречалась с Декартом и Гоббсом, но беседовать с ними не беседовала; да, действительно, однажды она пригласила Гоббса на обед, но он не смог приехать, и вообще, она имеет обыкновение не слушать то, о чем ей говорят; французского языка она не знает, хотя и прожила пять лет во Франции; античных философов читала только в пересказе г-на Стенли¹²; из Декарта читала всего одну работу о Страсти¹³ — и то только до середины, а из Гоббса — «маленькую книжечку под названием De Cive»¹⁴. И вся эта канонада устроена с одной целью: убедить ученую публику в своей природной одаренности, в том, что проницательность ее настолько безгранична, что любое внешнее вмешательство, даже с самыми благими намерениями, может лишь навредить ей, а внутренняя порядочность не позволяет ей пользоваться плодами чужого ума. Пафос ее речи, таким образом, сводился к тому, что она решила выстроить с чистого листа, исключительно на основе своих природных способностей, самостоятельную философскую систему, которая должна была затмить все остальные. Увы, результат не оправдал ожиданий. Ее природный хрупкий дар не выдержал тяжести философских конструкций, и та свежая чистая нота, что звучала в ее первой книге стихов о королеве Маб и Стране фей, очень быстро смолкла, точно ее и не бывало:

так Маргарет писала в молодости, а потом ее добрые феи начали потихоньку увядать, а те, что сохранились и выжили, превратились в баобабы — видно, Бог буквально внял ее молитве:

Она научилась кудряво писать, «загибать» барочные концепты и возводить многоярусные метаморфозы — вот пример не самых длинных и витиеватых ее виршей:

Она упорно набивала руку, сравнивая без разбору всё и вся: море — с цветущим лугом, моряков — с сельскими пастухами, мачту с праздничным майским деревом. Мушка под ее пером укрупнялась до размеров взрослой птицы, деревья вырастали в сенаторов, дома превращались в корабли, и даже ее любимые феи — предмет ее обожания, с ними мог тягаться только герцог, — даже они рассыпались, будто по мановению волшебной палочки, на малейшие крупицы, называемые тупыми и острыми атомами, и начинали кружиться в диком хороводе, словно в такт барабанной дроби, которую она отбивала своей дирижерской палочкой, разыгрывая этот вселенский спектакль. Вот уж действительно «странный рассеянный ум у моей госпожи Sanspareille»[21]. Кончилось тем, что она взялась за драму — и это притом что у нее не было ни крупицы драматического таланта! Ей самой казалось, это очень просто — писать пьесы: возьми да переиначь невнятные мысли, которые бродят у тебя в голове, в сэра Золотую Жилу, в плебейку Молли, в сэра Тузика и так далее; посади их рядком вокруг ученой и мудрой госпожи, которая будет с легкостью разрешать их споры о строении души или, например, о добродетели и ее отличии от порока накопительства, и всякий раз указывать им на ошибки непререкаемым тоном законодательницы (голос этот, кстати, мы уже где-то слышали!), и — дело в шляпе — пьеса готова!

Впрочем, герцогиня не только сочиняла: ей случалось и выезжать в свет. Бывало, разодетая в пух и прах, сверкая бриллиантами, она наносила визиты местным джентри¹⁷, а потом записывала свои впечатления об этих «вылазках»: леди N — «в присутствии гостей отдубасила мужа», а сэр X, «как ни печально, настолько низко пал, что, как я слышала, женился на собственной кухарке»; «барышню NN не узнать — она стала набожной, как постный день: волос не завивает, мушек боится как огня, туфли и ботинки на высокой шнуровке называет не иначе как вратами в преисподнюю, — как же, теперь у нее одна забота: в какой позе лучше всего молиться?». Свой ответ новоявленной монашке герцогиня не сообщает — видно, пустила в сердцах непечатное словцо. «Отъездилась!» — записывает она в дневнике после очередных «посиделок». Тут между строк ясно читается, что ни желанной гостьей, ни радушной хозяйкой герцогиня не была. Она знала за собой дурную привычку «похваляться», знала, что отпугивает гостей, но изменить своим привычкам не считала нужным. Ей было покойно в Уэлбеке; своим уединением она не тяготилась, — наоборот, оно было ей приятно, тем более что разделяли они его вдвоем, на пару с герцогом: супруги жили душа в душу, читали друг другу свои пьесы и философические сочинения, и муж всегда был рад помочь с ответом на вопрос или дать отпор клеветникам. И все-таки жизнь затворницей не преминула сказаться на ее манере выражаться: пройдет время, и сэр Эджертон Бриджес придет в ужас от словечек, которые «позволяла себе Герцогиня»: его оскорбляла грубость из уст «женщины высшего общества, воспитанной при дворе». Он, правда, не учел, что данная особа к тому времени давно уже не появлялась при дворе и общалась главным образом с феями, за неимением друзей, отошедших в мир иной. Так что стоило ли обижаться на ее грубоватую манеру? И потом, пускай ее философия пуста, а пьесы невыносимо плоски, да и стихи большей частью скука смертная, тем не менее в ней жило настоящее поэтическое чувство: оно-то и освещает, и согревает все, ею написанное. Это оно заставляет нас забыть о сумасбродствах капризной женщины и, забросив дела, бежать за мерцающим дразнящим огоньком, глотая страницу за страницей. При всех чудачествах в этой благородной душе есть что-то от Дон Кихота: ей ведом высокий полет мысли. Или, скорее, она напоминает лукавого, беззаботного, очаровательного эльфа — так она непосредственна, открыта и нежна по отношению к феям и животным. И пусть «они» — злые языки, зоилы — всё никак не успокоятся с тех самых пор, как она застенчивой фрейлиной боялась взглянуть в лицо своим обидчикам, факт остается фактом: почти ни у кого из ее недоброжелателей почему-то не хватило ума помыслить о происхождении вселенной, проявить сочувствие к страданиям зайчонка, раненного на охоте, задуматься о фигуpax «шекспировских шутов». Так что еще неизвестно, над кем следовало бы смеяться: над ней или над ее насмешниками?

Впрочем, при жизни Герцогини этот вопрос вообще не стоял. Прослышав о том, что из Уэлбека в Лондон приезжает засвидетельствовать свое почтение ее Величеству помешанная Герцогиня, публика с утра заполонила городские мостовые: все жаждали взглянуть, хоть одним глазком, на это чудо, а любопытный Пипс¹⁸ даже дважды наведывался в Парк¹⁹ в надежде первым увидеть ее кортеж. И вот наконец подъехала карета с герцогским вензелем, и столько сразу набежало народу, что протиснуться в толпе не представлялось возможным, и Пипсу пришлось довольствоваться тем, что он мельком углядел серебристую парчу на карете, лакеев в бархатных ливреях, бархатную шляпу Герцогини и закрывавшие ухо локоны. В какой-то момент занавески разлетелись, в окошке показалось лицо «очень миловидной женщины» и тут же скрылось: карета двигалась по улице, а с обеих сторон напирали лондонские кокни, пришедшие поглазеть на необыкновенную даму, — ту, что смотрит на тебя с портрета в замке Уэлбек: у стола, едва касаясь края кончиками длинных изящных пальцев, застыла, держа спину, женщина необыкновенно утонченной наружности, и в ее бездонных грустных глазах читаются спокойствие и уверенность в своей непреходящей славе.

Джозеф Конрад

Мы еще не успели собраться с мыслями, не сообразили, что сказать, а гость наш уже исчез — ушел, не попрощавшись, без церемоний, так же неожиданно и таинственно, как и появился среди нас много лет назад. В этом загадочном незнакомце, решившем когда-то давно обосноваться в Англии, всегда чувствовалась какая-то тайна. Виной ли тому польское происхождение, или необычная внешность, или же уединенный образ жизни — он всегда предпочитал жить подальше от столичного шума, сплетен, хозяек светских салонов; но сведений о нем просачивалось крайне мало, и чаще приходилось довольствоваться свидетельствами случайных заезжих гостей, которым довелось встретиться с таинственным незнакомцем. По их словам, он безукоризненно воспитан, у него пронзительно-голубые глаза, а по-английски он говорит с сильным акцентом.

Смерть человека обостряет воспоминания: мы начинаем восстанавливать по крупицам все, что о нем знали, о чем когда-то слышали, — это неизбежный процесс. Но вот беда: к Конраду трудно подступиться — в этом гениальном писателе изначально была какая-то закавыка. Под конец жизни он пользовался славой самого выдающегося современного английского писателя — разумеется, за одним исключением¹, однако популярен он не был. У него был круг восторженных почитателей, но многих его книги оставляли равнодушными. Его читали люди самых разных возрастов и литературных пристрастий. С одной стороны, четырнадцатилетние подростки: те залпом проглатывали его морские романы, вместе с томами Мариата², Вальтера Скотта, Хенти³, Диккенса; с другой — искушенная, разборчивая публика, которая, перечитав все на свете, с годами привыкла смаковать отдельные находки: такие ценители слова находили в прозе Конрада особый изыск. Возможно, именно в этом — старом как мир споре о красоте — кроется одна из причин разногласий, окружавших имя Конрада: достаточно прочитать несколько страниц его прозы, и ты невольно ощущаешь себя Еленой Прекрасной — глядишься в зеркало и понимаешь, что ни при каких обстоятельствах не сойти тебе за простушку. Ничего не поделаешь — такой уж у Конрада талант, так он себя вышколил, что, изъясняясь на чужом наречии, он почему-то ревниво отбирал, будто драгоценные камни, выражения романского происхождения, а германских его корней сторонился. Вот и получилась сплошная красота без единого изъяна. Кто-то решит, что его стиль слишком томный, как наложница, откинувшаяся в истоме на диванные подушки. А попробуй заговорить с красавицей — как она поднимется, сколько обнаружится блеска, силы, великолепия! Нет, еще неизвестно, выиграл ли бы Конрад в глазах недоверчивых читателей, пиши он как бог на душу положит — без оглядки на лица, не охорашиваясь каждую секунду. А критики не унимаются: «Лишнее это все! Посмотрите, разве не утяжеляют, не тормозят, не отвлекают от главного эти ваши изыски?» — говорят они, тыча пальцем в выхваченные из контекста цитаты: у них вошло в привычку разбирать произведение на эпизоды и сравнивать их между собой — так цветочницы составляют букеты из срезанных цветов. «Здесь слабо, здесь плоско, тут вычурно! И вообще, его завораживал собственный голос, а на беды человечества ему было наплевать», — придираются зоилы. Ну что ж, обвинения известные, и противопоставить им что-то убедительное так же трудно, как доказать глухому гениальность Моцарта. Глухой все равно не поймет: он видит перед собой оркестр, до него доносится какой-то шум, из-за которого ему почему-то приходится переходить на шепот; естественно, он раздражен и с каждой минутой все больше укрепляется в мысли, что для всех было бы лучше, если бы эти пятьдесят бездельников-скрипачей, вместо того чтобы пиликать концерт Моцарта, отправились на мостовую укладывать брусчатку. Пользы, во всяком случае, было бы гораздо больше. Глухому ведь не объяснишь, что музыка — тоже благо, что музыка требует строгой самодисциплины, что в музыке обучающее начало неотделимо от красоты звука. Остается одно: читать Конрада не по хрестоматии, а целиком, отдавшись на волю его ритма, чуть замедленного, плавного, исполненного торжественности, достоинства, головокружительно свободного и высокого. И если после этого ты не проникся мыслью о добре, верности, чести и доблести, пускай Конрад и озабочен только одним — явить нам красоту ночного океана, то, значит, ты не только на ухо тугой, но и вообще тугодум. Впрочем, пустое это занятие — толковать музыку: все равно что пытаться ложкой измерить море, уместить океан в мензурку. Так и с Конрадом: вне могучей волшебной стихии его речи, без постоянной проверки слов на прочность — этой основы основ его прозы — любые наши откровения кажутся вялыми, плоскими и никчемными.

Ведь чем подкупали юного читателя ранние романы Конрада — те, что были написаны до «Ностромо»?⁴ Немногословностью, сдержанностью, постоянной проверкой на прочность, причем достоинства эти читатель-подросток невольно переносил на автора. Ему импонировали конрадовские герои — открытые, мужественные, и ему не было дела до того, что автор, человек изощренного ума и затейливой писательской манеры, — полная противоположность его кумирам. Сердце читателя было заведомо отдано его морским волкам, в одиночестве бороздившим океаны, бросавшим вызов суровой стихии и не знавшим разлада ни с собой, ни с другими. Эти люди соперничали с природой, проявляя в схватке со стихией редкостные доблесть, верность, великодушие, как и подобает мужчинам. И, как положено, они влюблялись в прекрасных девушек, таких же сильных духом и верных, как они сами. Солью же земли были такие, как капитан Уолли и старик Синглтон, — они прошли огонь, воду, медные трубы и не сломались, не сдались, это настоящие герои, без бахвальства, никогда не искали славы и этим гордились, Конрад не упускал случая помянуть их добрым словом: «Они были сильны, как сильны те, кто не знает ни сомнений, ни надежд. Они были нетерпеливы и выносливы, буйны и преданны, своевольны и верны. Благонамеренные люди, пытаясь изобразить их, утверждали, будто они вечно ныли над каждым глотком пищи и работали в постоянном страхе за свою жизнь. Но на самом деле это были люди, которые знали труд, лишения, насилие, разгул, но не знали страха и не носили в сердце злобы. Этими людьми было трудно командовать, но зато ничего не стоило воодушевить их; они были безгласны, но достаточно сильны, чтобы заглушить презрением сентиментальные голоса, оплакивавшие в глубине их сердец суровость выпавшей им на долю судьбы. Это была единственная в своем роде судьба — их собственная судьба; одна возможность нести ее на своих плечах уже казалась им привилегией избранных. Жизнь этого поколения была бесславна, но необходима. Они умирали, не познав сладости нежных привязанностей или отрады домашнего очага, но, умирая, не видели перед собой мрачного призрака узкой могилы. Они вечно оставались детьми таинственного моря»⁵.

Это сказано о героях его ранних книг — «Лорда Джима», «Тайфуна», «Негра с „Нарцисса“», «Юности»⁶: все они, несмотря на перемены и поветрия, давно заняли достойное и прочное место среди нашей классики. Согласитесь: чтобы добиться такого успеха, мало быть просто приключенческой литературой — ведь почему-то Мариат и Фенимор Купер до сих пор не числятся по разряду классиков. Ответ ясен: только писатель с двойной оптикой может так страстно, беззаветно и опьяняюще восторженно преклоняться перед героями «морского» жанра и прославлять скитальческий образ жизни. Для этого ему нужно находиться одновременно внутри и вовне описываемых событий. Первая задача — найти верный тон, ведь сами моряки о себе не рассказывают. Второе — знать не понаслышке, что такое усталость, и уметь передать колоссальную нагрузку и выдержку. И еще: надо уметь жить с Уолли, Синглтонами на равных, одновременно скрывая от их подозрительных взглядов именно те качества, которые помогают тебе их понять. Ни у кого, кроме Конрада, не было этой двойной оптики, а у него она появилась благодаря тому, что в нем жили два человека: рядом с морским капитаном неотлучно находился прозорливый, тонкий аналитик, которому Конрад придумал имя «Марло», — «в высшей степени осторожный и проницательный человек»⁷, это он о нем так отзывался.

Такие прирожденные наблюдатели, как Марло, лучше всего чувствуют себя в укрытии. Расположиться на палубе, устроиться в каком-нибудь укромном местечке на берегу Темзы, посасывать трубку и предаваться воспоминаниям — да разве может что-то с этим сравниться? Сидишь себе, покуриваешь, вспоминаешь, философствуешь, пускаешь вслед за табачным дымом восхитительные колечки слов, и они тают в летней ночи, понемногу завораживая всю честную компанию. Марло не меньше капитана уважал товарищей, с которыми ходил в море, зато, в отличие от старшего, видел и их смешные стороны. Он нюхом чуял сухопутных паразитов, прилипал, знающих, как примазаться к старым бывалым морякам, списанным на берег за ненадобностью, и умел мастерски их описывать, до мельчайших подробностей. От его острого взгляда не могла укрыться ни одна человеческая слабость; он любого мог поддеть. Да и табачный дым был ему не помеха — он любил раскрыть вдруг широко глаза и устремить взгляд на какой-то предмет: на лежащую рядом кучу мусора, на портовый причал вдали, на прилавок в магазине, и предмет этот, выхваченный его острым взглядом, как бы вспыхивал в темноте, подобно яркому кончику сигары, и уже не пропадал, запоминался навсегда. Марло знал за собой эту способность и, будучи человеком аналитического склада ума, пытался разобраться, что к чему; говорил: на меня находит. Как-то раз, например, случайно услышал, как офицер с французского судна пробормотал: «Mon Dieu, как время-то идет!», и поразился: «Ничто (комментирует он) не могло быть банальнее этого замечания, но для меня оно совпало с моментом прозрения. Удивительно, как мы проходим сквозь жизнь с полузакрытыми глазами, притупленным слухом, дремлющими мыслями…Однако лишь очень немногие из нас не ведали тех редких минут пробуждения, когда мы внезапно видим, слышим, понимаем многое — всё, пока снова не погрузимся в приятную дремоту. Я поднял глаза, когда он заговорил, и увидел его так, как не видел раньше»⁸.

Таким образом, все, что он ни рисовал, высвечивалось на темном фоне, — картина за картиной. Прежде всего, разумеется, корабли — разные, в разных ракурсах, на якоре, в бурю, в гавани; потом пошли морские пейзажи: закаты, рассветы, ночное море, море утреннее, море при разном освещении; потом он увлекся зарисовками портовой жизни: запестрели яркие краски Востока, портреты мужчин, женщин, интерьеры, зарисовки быта. Рисовальщик он был классный, настоящий профессионал — за ним чувствовалась хорошая школа: он знал, что нельзя «отступать ни на йоту от того, что видишь и чувствуешь»; при «любом творческом порыве, — писал Конрад, — автор не должен терять голову»⁹. Именно это мы и наблюдаем на его «полотнах»: посреди буйства красок Марло обязательно оставит неброскую, но точную эпитафию — чтоб не забывали о темном фоне, о грядущем мраке.

Воспользуемся рабочей гипотезой о двух друзьях, живших в душе писателя: комментаторе Марло и художнике Конраде. Как ни плоха теория, но она, при всей ее зыбкости, поможет нам разобраться в том, что за перемена произошла, по словам Конрада, в тот момент, когда он поставил точку в последнем рассказе из сборника «Тайфун»: «Что-то во мне надломилось… Я вдруг подумал, что писать больше не о чем. Ничего интересного в жизни не осталось»¹⁰. Посмотрим на это признание писателя с точки зрения отношений двух закадычных приятелей: может, в них что-то изменилось? Представим на минуту: старый сказочник перебирает в памяти рассказанные им истории и с грустью и удовлетворением признается — лучше описать шторм, чем он когда-то это сделал в «Негре с „Нарцисса“», ему вряд ли удастся, да и воздать должное выдержке британских моряков он уже вряд ли сумеет так, как у него получилось в «Юности» и «Лорде Джиме». А рядом на палубе сидит старый болтун Марло и на жалобы приятеля отвечает, невозмутимо посасывая трубку: все мы когда-то стареем, это естественно, пора бросать плавать. Только совсем уж списывать со счетов тяжелые годы морских походов не следует — осталось много воспоминаний. И тут, надо полагать, Марло делает ход конем, подмигнув расчувствовавшемуся приятелю: мол, пусть ты и сказал последнее слово о капитане Уолли и его тернистом пути под звездами, но ведь на берегу остается немало мужчин и женщин, чьи судьбы вполне достойны твоего пера, может быть, не в таком суровом ключе… А если еще представить, что в кают-компании их судна завалялся томик Генри Джеймса и Марло подсунул его приятелю на сон грядущий, то вот вам в руки и доказательство того, почему в 1905 году Конрад написал очень сочувственное эссе о мастерстве Джеймса¹¹.

Так Марло стал играть первую скрипку в их диалоге, и продолжалось это несколько лет. Кое-кто и сегодня убежден, что их двойственный союз той поры вылился в создание подлинных шедевров — «Ностромо», «Случая», «Золотой стрелы»¹². Как же, — указывают ценители, — душа человеческая — потемки, это омут, в глубинах души обитают жуткие чудовища; только романисту подвластна эта стихия внутренней жизни, ведь подлинный соперник человека он сам; наша Голгофа — это не одиночество, а другие. Таким читателям особенно нравится, когда острый взгляд рассказчика устремлен не на пустынную гладь океана, а на бедную, корчащуюся в муках душу. Согласитесь, однако: поворот был сделан резкий, если Конрад и вправду последовал совету Марло изменить угол видения. Дело в том, что «оптика» романиста — инструмент сложный и глубоко персональный. Сложный потому, что приходится каждый раз подолгу настраивать фокус, чтобы «поймать» героев и точно дать стоящий за ними и существующий помимо них фон. А избирательный он потому, что у романиста, как у каждого человека со своим особым видением, не такой уж безграничный круг обзора и есть всего несколько сторон жизни, которые он может представить со всей достоверностью и убедительностью. Сбить эти настройки очень легко — во всяком случае, Конрад во второй половине жизни так и не смог вернуть точный фокус, чтобы герои и фон не разъезжались. Когда он принялся живописать сложные характеры своих новых героев, он уже не верил в них так, как верил когда-то в своих бывалых мореходов. Только попробует выстроить связь, определить их отношение к миру ценностей и верований — той незримой субстанции, с которой имеют дело романисты, все распадается: не знает он толком эти ценности. Вот и приходится спасать положение, прибегая в который раз к знакомой сентенции: «Он крепко держал штурвал, зорко всматриваясь в даль»¹³. Вот и вся философия. С течением времени такие короткие жесткие фразы удовлетворяли все меньше и меньше — мир менялся на глазах, усложняясь, становясь все более тесным. Нарождались новые типы мужчин, женщин, с разносторонними интересами, взглядами, — их уже невозможно было уложить в прокрустово ложе одной фразы, а если даже это и удалось бы, то очень многое попросту осталось бы за бортом. Тем не менее сильная романтическая натура Конрада искала императива, который можно применить ко всем героям его историй. В глубине души он по-прежнему верил в то, что мир цивилизованных тонких личностей живет по «нескольким очень простым законам»; вопрос только в том, как обнаружить их среди тьмы им подобных? В гостиной ведь нет мачты, на которую можно забраться, чтобы кинуть взгляд окрест и закричать «Земля!», а тайфун, к сожалению, не может служить лакмусовой бумажкой для определения истинных качеств политиков и предпринимателей. Вот и получается, что Конрад искал и не находил желанных опор; возможно, поэтому его поздние произведения оставляют чувство разочарования, недоумения и усталости — всё в них как-то размыто и незаконченно. Единственное, что по-прежнему различаешь в неясном полумраке повествования, — это извечную конрадовскую заповедь: верность, сострадание, честь, долг… И она, конечно, прекрасна, вот только звучит несколько заученно, словно автор и сам понимает: времена уже не те. Все-таки, что ни говори, а по складу ума Марло — философ. Любил засиживаться на палубе; рассказчик он был великолепный, а вот беседу вести не умел. Как ни хороши «мгновения озарения», но их уже не хватает, чтоб осветить медленное течение лет и расходящиеся по воде круги. И потом, он, похоже, упустил из виду главное: чтобы писать, художник должен верить.

Вот почему мы обходим стороной позднего Конрада, хотя иногда и делаем вылазки в его зрелые произведения, причем небезуспешно. И все-таки наша главная любовь — его ранние романы «Юность», «Лорд Джим», «Тайфун», «Негр с „Нарцисса“», их мы готовы перечитывать до бесконечности. И если спросят: что, по-вашему, останется из сочинений Конрада и какое место займет он среди романистов, то мы вспомним эти ранние саги, именно благодаря им мы постигаем некую древнюю истину, лежащую в основе сущего. Сравнивать их с другими книгами кажется пустым и несерьезным занятием. Они встают в нашей памяти — высокие, прямые, ослепительно-чистые и прекрасные: так звезды медленно загораются во мраке тропической ночи, вон одна сверкнула алмазом в вышине, а вон другая засияла в ответ.

[19]  «Жизнь Уильяма Кэвендиша, герцога Ньюкасла, и т. д.», изданная Ч. Х. Фэртом; «Стихотворения и безделицы» герцогини Ньюкасл; «Многоязыкий мир: речи на все случаи, подобающие в разных местах; дамские речи; пьесы, философические письма» и т. д. и т. п. (Примеч. Вулф.)

[20]  Чудо — от mīrāculum (лат.).

[21]  Несравненная, бесподобная (фр.).