Утро магов. Посвящение в фантастический реализм: читать начало книги онлайн

Джеймс Блиш, американский писатель, сказал по поводу Эйнштейна, что он «проглотил Ньютона живьем». Восхитительная формулировка! Если наша мысль поднимается к более высокому видению жизни, она должна проглатывать живьем истины низшего плана. Такова уверенность, приобретенная мной в период исследований. Это может показаться банальным; но когда имеешь дело с мыслями, претендуешь на место на вершине. Мудрость Генона или система Гурджиева, которые не знали или презирали большую часть социальных и научных реальностей, – этот новый способ суждения меняет направление и вкус ума, Платон говорил: «Высокие вещи должны вмещать и низкие, хотя и в другом состоянии». Теперь я убежден, что вся высшая философия, в которой не продолжают жить реальности того плана, который она считает превзойденным, – такая философия не более чем обман.

Вот почему я отправился в довольно долгое путешествие в сторону физики, антропологии, математики и биологии, прежде чем вновь предпринять попытку составить представление о человеке, его природе, его возможностях, его судьбе. Еще недавно я старался узнать и понять всего человека, презирая науку. Я сомневался в том, что дух способен достичь самых высоких вершин. Но что я знал о его вторжении в научную область? Разве он не показал мне такие свои возможности, веря в которые, я склонялся перед ним? Я говорил себе: нужно преодолеть видимое противоречие между материализмом и спиритуализмом. Но разве развитие науки не ведет к такому представлению? И разве в этом случае не является моим долгом узнать об этом? В конце концов, разве для Запада XX века не было бы разумным начинанием взять посох пилигрима и отправиться босиком в Индию? Разве вокруг меня не было известного числа людей и книг, чтобы осведомиться на этот счет? Разве я не должен был прежде всего просмотреть до глубины свою собственную территорию? Если научная мысль в своей крайней точке приходит к пересмотру первичного представления о человеке, я должен об этом знать. Но, кроме того, была и другая необходимость. Всякое представление, которое я мог себе составить о судьбе разума, о смысле человеческого бытия, могло иметь ценность только в той мере, в какой оно не противоречило движению современного знания.

Отклик на эти размышления я находил в словах Оппенгеймера: «В настоящее время мы живем в мире, где поэты, историки и философы с гордостью говорят, что они даже не хотели бы предусматривать возможность учиться чему бы то ни было, касающемуся наук; они видят науку в конце длинного туннеля, слишком длинного для того, чтобы опытный человек просунул туда голову. Наша философия, поскольку она у нас есть, откровенно анахронична и, я убежден, совершенно не приспособлена к нашей эпохе».

Однако настоящему интеллигенту ничуть не труднее войти в ту систему мышления, которая управляет термоядерной физикой, если он действительно этого хочет, чем проникнуть в глубины марксистской экономики или томизма. Ничуть не труднее понять теоретические основы кибернетики, чем, скажем, проанализировать причины китайской революции или поэтический эксперимент Малларме. На самом же деле от этого усилия отказываются не из страха перед усилием, но из-за предчувствия, что это влечет за собой изменение образа мышления и выражения, пересмотр незыблемых до сих пор ценностей.

«И тем не менее уже давно, – продолжает Оппенгеймер, – должно было быть предписано более тонкое понимание природы человеческого познания, отношений Человека и Вселенной».

И я принялся за раскопки в сокровищницах науки и техники сегодняшнего дня, принялся, конечно, не имея опыта, с простодушием и изумлением, которые были, быть может, и опасны, но зато способствовали рождению сравнений, сопоставлений, озаряющих сближений. И тогда я вновь отыскал некоторые из своих старых убеждений в бесконечном величии человека, позаимствованных из области эзотеризма и мистики.

Но вернулись они ко мне в другом состоянии. Теперь это были убеждения, которые поглотили живьем формы и действия человеческого разума моего времени, примененные к изучению реальностей. Они не были больше «реакционными», они смягчили антагонизмы, вместо того чтобы обострить их. Очень серьезные конфликты, такие как конфликт между материализмом и спиритуализмом, индивидуальной и коллективной жизнью, расплавлялись под действием высокого накала мысли. В этом смысле они были больше не выражением выбора, и поэтому – разрыва, но выражением становления, преодоления, обновления, то есть, иначе говоря, бытия.

Танцы пчел, такие быстрые и нескладные на первый взгляд, выписывают в пространстве точные математические фигуры и являются на самом деле способом передачи информации – языком. Я мечтаю написать роман, где все встречи человека за время его жизни, – мимолетные или оставляющие глубокий след, вызванные тем, что мы зовем случаем или необходимостью, – описывали бы такие фигуры, выражали ритмы, были бы тем, чем они, может быть, и являются на самом деле: умело построенной речью, адресованной душе для ее совершенствования, речью, из которой ей удается понять в течение целой жизни лишь несколько слов без продолжения. Мне кажется порой, что я понимаю смысл этого человеческого балета вокруг меня, угадываю, что говорят мне движения существ, которые приближаются, остаются или удаляются. Потом я, как и все, теряю нить до следующей грубой и все-таки фрагментарной очевидности.

Я шел от Гурджиева. Нежная дружба связывала меня с Андре Бретоном. Через него я познакомился с Рене Аллео, историком алхимии. Однажды, когда мне понадобился научный консультант для серии научно-популярных книг, Аллео познакомил меня с Бержье. Речь шла о работе для пропитания, и я мало думал о науке, все равно, популярной или нет. Однако эта совершенно случайная встреча на долгое время определила мою жизнь, соединила и ориентировала все самые значительные интеллектуальные и духовные влияния, которые я испытывал от Вивекананды до Генона, от Генона до Гурджиева, от Гурджиева до Бретона, и в зрелом возрасте привела меня к исходной точке: к моему отцу.

За пять лет напряженной и счастливой совместной работы, исследований и размышлений мы подошли к. новой, и как кажется, перспективной точке зрения. Это то, чем занимались, хотя и на свой лад, сюрреалисты лет тридцать назад. Но мы вели свои поиски по-другому: мы шли не от сна и подсознания, но со стороны сверхсознания и высших состояний сознания.

Мы назвали созданную нами школу «школой фантастического реализма», поскольку она, при всей симпатии ко всякого рода интеллектуальному эзотеризму, к причудливому и живописному не выставляет, впрочем, его на всеобщее обозрение.

«Путешественник упал замертво, пораженный живописью», – говорил Макс Жакоб. Мы не отрываемся от корней, не изучаем периферии реальности – напротив, мы пытаемся устроиться в ее центре. Нам кажется, что разум, как только он будет сверхактивизирован, обнаружит фантастическое в самом сердце реальности. Фантастическое, которое зовет не к бегству, но, скорее, к глубокому приятию действительности.

От недостатка воображения литераторы и художники ищут фантастическое где-то вне реальности, в облаках. Однако фантастическое, как и другие ценности, должно быть вырвано из чрева земли, из реального. И подлинное воображение – нечто совсем иное, чем бегство в ирреальное. «Никакая способность ума не достигает больших глубин, чем воображение; оно – великий ныряльщик».

Фантастическое обычно определяют как нарушение естественных законов, как проявление невозможного. Для нас это вовсе не так. Фантастическое – это наглядная демонстрация естественных законов, непосредственный контакт с действительностью, не профильтрованный через покрывало интеллектуального оцепенения, привычек, предрассудков, конформизма.

Современная наука говорит нам, что за видимым есть сложное невидимое. Стол, стул, звездное небо в действительности совершенно отличны от того представления, которое мы о них составили. Именно в этом смысле Валери говорил, что в современном сознании «чудесное и позитивное заключили удивительный союз». Мы попытались показать как можно более ясно, что такой союз между чудесным и позитивным действителен не только в области физических и математических наук. То, что верно для этих наук, несомненно, верно и для других аспектов существования: антропологии, например, или современной истории, или индивидуальной психологии… или социологии. То, что играет роль в естественных науках, вероятно, важно и в науках, изучающих человека. Очень трудно соединить эти представления, потому что в науке о человеке собрались все предрассудки, включая те, которые сегодня уже изгнаны из точных наук. И в области, такой близкой нам и такой волнующей, исследователи беспрестанно пытались все свести в одну систему, чтобы наконец ясно увидеть: Фрейд способен даже «Капитал» объяснить с позиций психоанализа.

Когда мы говорим «предрассудки», то правильнее было бы сказать «суеверия». Существуют суеверия древние и современные. Для некоторых людей непонятно развитие цивилизации, если не допустить у самых ее истоков существование Атлантиды. Для других – достаточно марксизма, чтобы объяснить появление Гитлера. Некоторые видят во всяком гении Бога, другие же замечают только его пол. Мы хотели бы сделать ощутимым союз между чудесным и позитивным в отдельном человеке или в человеке общественном, так же, как он ощутим в биологии, физике или современной математике, где о нем говорят очень открыто и прямо: об «ином абсолютном», о «запрещенном свете» и «мере странности».

«На космическом уровне вся современная физика учит нас тому, что только фантастическое имеет шансы быть истинным», – сказал Тейяр де Шарден. Но для нас «феномен человека» должен также измеряться на космическом уровне. Об этом говорят самые древние и мудрые книги. Об этом же свидетельствует и наша цивилизация, которая начинает запускать ракеты к другим планетам и ищет контакт с иными разумными существами. Так что наша позиция – это позиция свидетелей реальностей нашего времени.

При ближайшем рассмотрении в нашей позиций, которая вводит фантастический реализм естественных наук в сферу науки о человеке, нет ничего оригинального. Мы отнюдь и не претендуем на оригинальность. В идее применения математики к гуманитарным наукам нет действительно ничего потрясающего, однако она дала действительно новые и важные результаты. Идея о том, что Вселенная, может быть, совсем не то, что мы о ней знаем, не оригинальна: но посмотрите, сколь многое перевернул Эйнштейн, применив ее. Наконец, очевидно, что такая работа, как наша, написанная с максимальной честностью и минимальной наивностью, должна вызвать немало вопросов. Мы не думаем, что какая-нибудь система, как бы искусна она ни была, могла бы полностью осветить совокупность всего живого. Даже будучи марксистом, не стоит игнорировать то, что Гитлер иной раз с достоинством утверждал, что он связан с Высшим неизвестным. И как бы ни поворачивали во все стороны медицину Пастера, из нее долго не могли сделать выводов, что болезни вызываются животными, слишком маленькими, чтобы их можно было увидеть. Тем не менее возможно, что существует глобальный и окончательный ответ на все наши вопросы и что мы просто его не услышали. Ничто не исключено. Мы не открыли никакого «гуру», не стали последователями нового мессии, не предлагаем никакой доктрины. Мы старались открыть читателю как можно больше дверей, и, так как большая их часть открывается вовнутрь, мы просто отошли в сторону, чтобы дать ему пройти.

Повторяю: фантастическое в наших глазах – это не воображаемое. Но воображение, примененное к изучению действительности, показывает, что между чудесным и позитивным граница очень тонка – это граница между видимым и невидимым мирами. Существует мир, а может быть, и много миров, параллельных нашему. Я думаю, что мы не взялись бы за эту работу, если бы в течение нашей жизни нам не приходилось чувствовать себя реально, физически, в контакте с другим миром. У Бержье это произошло в Маутхаузене. Со мной это произошло у Гурджиева. Обстоятельства очень различные, но сущность фактов одна и та же.

Американский антрополог Лорен Эйели, мысль которого близка к нашей, рассказывает прекрасную историю, которая хорошо выражает то, что я хочу сказать.

«Встреча с другим миром, – говорит он, – это не только выдумка. Это может случиться с людьми реально. С животными так же. Порою границы скользят или пересекаются: достаточно быть на месте в нужный момент. Я видел, как это случилось с вороной. Эта ворона – моя соседка. Я никогда не причинял ей ни малейшего зла, но она заботится о том, чтобы держаться на вершинах деревьев, летать высоко и избегать людей. Ее мир начинается как раз там, где останавливается мое слабое зрение. Однако как-то утром все было погружено в исключительно густой туман, и я брел к вокзалу ощупью. Неожиданно на высоте моих глаз появились дна огромных черных крыла, впереди которых торчал гигантcкий клюв, – и все произошло молниеносно: ворона издала крик ужаса, такой, подобного которому я никогда больше не желал бы услышать. Этот крик мучил меня всю вторую половину дня. Мне пришлось смотреть в зеркало и спрашивать себя: что же во мне такого возмутительного.

В конце концов, я понял. Граница между нашими двумя мирами соскользнула из-за тумана. Ворона, думавшая, что летит на обычной для себя высоте, вдруг увидела потрясающее зрелище, которое для нее противоречило всем законам природы. Она увидела человека, идущего по воздуху, в самом центре вороньего мира. Она встретилась с демонстрацией самой абсолютной странности, какую только может вообразить ворона, – увидела летающего человека…

Теперь, заметив меня сверху, она возмущенно каркает, и я узнаю в этих звуках неуверенность ума, мир которого потрясен. Она уже не такая, она никогда больше не будет такой, как другие вороны…» Эта книга – не роман, хотя намерение было романтичным. Она не относится к жанру научной фантастики, хотя соседствует с мифами, питающими этот жанр. Она не являет собою коллекцию странных фактов, хотя ангел странного чувствует себя в ней вполне удобно. Она не является и научным трудом, хранительницей неизвестного учения, собранием документов или вымыслов. Это рассказ, порой основанный на легендах, а порой – на подлинных событиях, – о путешествии в области знания, еще едва исследованные. Как в судовых журналах мореплавателей Возрождения, феерия и истина, случайности и точные факты – все перемешано в этой книге. Дело в том, что у нас не было ни времени, ни средств, чтобы довести исследование до конца. Мы можем только подсказывать и набрасывать эскизы путей сообщения между этими различными областями, которые сегодня еще являются «запрещенными землями». В этих землях мы сумели побывать лишь мимолетно… Когда они будут лучше изучены, то, несомненно, все заметят, что многие из наших высказываний были столь же бредовыми, как доклады Марко Поло. Эту возможность мы допускаем с чистым сердцем. «В жизни Поведя и Бержье было множество глупостей», – возможно, скажут о нас. Но если эта книга вызвала желание двинуться дальше и взглянуть повнимательнее, то мы достигли нашей цели.

По ходу работы возникало большое количество трудностей, забот и неприятностей всякого рода – иногда их было столько, что это приводило меня в отчаяние. Я не люблю творческих деятелей, безразличных ко всему, что не относится к их творчеству. Меня привлекает масштабность, и жертвовать перспективой ради красот стиля кажется мне недостойным. Но легко понять, что при таком подходе существует риск просто утонуть в лавине информации. Мне помогла одна мысль Винсента де Поля: «Великие изменения всегда встречаются с различными противоречиями и трудностями. И пусть все будет нам говорить, что нужно отказаться от своей миссии, но остережемся прислушаться к этому, памятуя, что Бог никогда не отменяет того, что он однажды решил, – если даже нам и кажется, что происходит нечто противоположное».

Часть первая

Будущее, которое уже было?

Глава 1

Вспоминая о настоящем

Сегодня каждый уважающий себя интеллигентный человек все время куда-то спешит. И возможно, что наш лучший читатель, самый дорогой для нас, разделается с нами за два-три часа. Я знаю некоторых людей, которые за двадцать минут умудряются с пользой для себя прочитывать по сто страниц из математики, философии, истории или археологии. Актеры учатся «ставить» свой голос, но научит ли кто-нибудь нас «ставить» собственное мнение? В этой работе я не подражаю тем писателям, которые стремятся удержать читателя, всячески развлекая и убаюкивая его. Мой девиз: ничего для сна – все для пробуждения. Быстрее берите и уходите! Ведь у вас еще множество других дел. Если понадобится, пропускайте целые главы, начинайте где хотите, читайте по диагонали – это инструмент для многостороннего использования, как складной нож со многими лезвиями. Например, вы опасаетесь слишком поздно напасть на сюжетную жилу, которая вас интересует, – тогда пропустите эти первые страницы. Знайте только, что они показывают, как XIX век захлопнул двери перед фантастической действительностью Человека, Мира, Вселенной; как XX век их приоткрыл, но как наша мораль, философия и социология, которым следовало бы опережать эпоху, вовсе не стали таковыми, оставаясь привязанными к отжившему XIX веку. Мост между эпохой кремниевого ружья и ракетным веком еще не переброшен, хотя об этом думают, ибо в спешке и нетерпении мы оплакиваем не прошлое, а настоящее. Итак, теперь вы знаете достаточно, чтобы быстро пролистать начало, если оно вам не нужно, и заглянуть в книгу дальше.

Жаль, что история не сохранила имени того, кто первым поднял тревогу. Это был некий директор американской патентной конторы. В 1875 году он направил государственному секретарю по торговле прошение об отставке. «Зачем мне занимать это место, – писал он, – если изобретать уже больше нечего?» Двенадцать лет спустя, в 1887 г., великий химик Марселен Вертело писал: «Во Вселенной больше не осталось тайн». Тогда считали, что химические элементы не подвержены превращениям. Но в то время как Вертело в своем ученом труде развенчивал мечты алхимиков, элементы, которые этого не знали, продолжали трансформироваться под воздействием естественной радиоактивности. Еще в 1852 г. это явление было описано Рейхенбахом, но тотчас отвергнуто. В работах 1870 г. упоминалось о «четвертом состоянии материи», которое наблюдалось при электрических разрядах в газовой среде. Но требовалось вытеснить все таинственное: что и было сделано.

Далее, немец по фамилии Цеппелин, вернувшись на родину после того, как он сражался в рядах южан, попытался заинтересовать промышленников идеей управления воздушными шарами. «Бедолага! – отвечали ему, – разве вы не знаете, что есть три темы, по которым Французская Академия наук больше не принимает заявок: квадратура круга, туннель под Ла-Маншем и управление воздушными шарами?» Другой немец, Герман Газвиндт, предложил построить движимые ракетами летательные машины тяжелее воздуха. На его пятой по счету рукописи германский военный министр, посоветовавшись со специалистами, написал с участливостью, свойственной его натуре и должности: «Когда же эта несчастная птица наконец околеет?» Русские, со своей стороны, избавились от другой несчастной птицы – Кибальчича, еще одного приверженца ракетных летательных машин. Избавились с помощью взвода казнивших его солдат. Правда, Кибальчич использовал свой технический талант для изготовления бомбы, разорвавшей на мелкие кусочки императора Александра.

Но вовсе уж не было оснований ставить к позорному столбу профессора Смитсоновского института, американца Лэнгли, который предложил летательные машины, приводимые в движение недавно изобретенными двигателями внутреннего сгорания. Он был высмеян, уничтожен и изгнан из Смитсоновского института.