Василий Шульгин: судьба русского националиста : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Перед Витте и его единомышленниками стояла труднопреодолимая преграда: дворянская сословная система управления. Мелкие и средние дворянские поместья быстро меняли хозяев, а крупные помещики в целом сохраняли свои владения (в центрально-черноземных и поволжских губерниях до 60–70 процентов всего объема частной земли)^[18].

Глава четвертая

Помещики разорялись, беднели, пополняли ряды чиновников, буржуазии, интеллигенции (в том числе и революционно настроенных групп). Многие переживали тяжелый психологический надлом, ощущая свою невостребованность.

В 1860 году, накануне Великих реформ, в России насчитывалось около 20 тысяч интеллигентов, к концу века — около 200 тысяч (свыше двух процентов от 125 миллионов населения). Конечно, не все они были настроены оппозиционно к дворянской империи, но многим приходило на ум, что дворянскую верхушку следует заменить на более адекватную своему времени. Вспомним, что террор «Народной воли», в которой состояли и дворяне, оборвал жизнь императора Александра II. Перенаселенность и растущее в силу этого малоземелье деревни все заметнее превращались в мину под рельсами набирающего ход российского локомотива.

Между тем перемены нарастали и в иной сфере — изменялся состав образованного класса. В 1897 году потомственные дворяне составляли уже лишь 23 процента от числа университетских студентов^[19]. Разночинная интеллигенция, знающая народную жизнь, не удовлетворенная темпом перемен, становится действительным и опасным оппонентом власти. Само дворянское государство, исповедующее идеи жертвенного служения отечеству и императору, воспринимается ею как архаизм.

Реформа самоуправления приоткрыла образованным слоям путь к реальной власти на местах, позволила в противовес государственной бюрократии заниматься широким кругом вопросов, от создания земских школ и пунктов проката сельхозинвентаря до строительства дорог и больниц. Эта деятельность приобретала политический характер, постоянно сталкиваясь с чиновничьими препонами. Именно в земской среде зарождался русский парламентаризм.

Пореформенная Россия — это уже другая, новая страна, развивающаяся на иных скоростях. Железные дороги, телеграф, электричество преображают ее жизнь, стимулируют внутренний рынок, науку и образование.

Мир тоже изменяется: в Соединенных Штатах отменяется рабство, в Японии идет «революция Мэйдзи», Пруссия собирает немецкие княжества сначала в Северогерманский союз, а затем в Германскую империю, объединяется Италия.

И русская интеллигенция не желает ждать, когда власти начнут с ней сотрудничать.

Вот несколько пунктов из «Катехизиса революционера» Сергея Нечаева, в котором впервые в отечественной истории была заявлена программа политического террора.

«§ 1. Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью — революцией…

§ 6. Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нем единою холодною страстью революционного дела. Для него существует только одна нега, одно утешение, вознаграждение и удовлетворение — успех революции. Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель — беспощадное разрушение. Стремясь хладнокровно и неутомимо к этой цели, он должен быть всегда готов и сам погибнуть, и погубить своими руками все, что мешает ея достижению»^[20].

И это утверждал русский интеллигент!

В 1890-х годах, как и ожидал Витте, промышленное производство удвоилось — в частности, производство чугуна в три раза, суровых хлопчатобумажных тканей на 75 процентов, добыча каменного угля почти в 2,7 раза. Нефтяная промышленность вышла на международный уровень, успешно конкурируя с американской. В российскую промышленность активно вошел иностранный банковский капитал, подчеркиваем, прежде всего — французский, имевший кроме экономических интересов и геополитические.

Но несмотря на открытость экономики, промышленный рост, активно работающие финансовые механизмы, произошло торможение. К концу XIX века выявилась неприятная проблема — «перенапряжение платежных сил сельского населения». Крестьяне выдыхались, надо было что-то предпринимать, ведь на их платежеспособности держалось всё: и оплата внешних долгов, и развитие промышленности, и стабильность бюджета. Оппоненты обвинили Витте в том, что политикой индустриализации он разорил сельское хозяйство.

Казалось, ему удалось невозможное: восстановить жизнеспособность феодального по своей природе государства и начать модернизацию. Однако, если индустриализация в западных странах шла за счет более-менее приемлемого и безболезненного (протяженного во времени) давления на сельское хозяйство, то в России оно было очень тяжелым. (Подобное повторилось при Сталине — и по тем же причинам.)

Правительство попыталось ответить расширением внешнего рынка, к чему появились реальные основания: с постройкой Транссибирской магистрали начались экономическое освоение Дальнего Востока и новый этап международного соперничества. США, Великобритания и Япония отнеслись к появлению нового конкурента очень напряженно. Но Россия по логике экономического развития была обязана выходить из своего «дальневосточного тупика» в сторону незамерзающих проливов и гаваней. Япония же, со своей стороны, не имея сырьевой базы, была вынуждена искать сырье в Китае, Корее, а также на острове Сахалин. Поэтому конкуренция была неизбежной, но войны можно было избежать.

Витте являлся противником вооруженного столкновения, как и один из его предшественников, министр финансов Н. Х. Рейтерн, который резко возражал против войны с Турцией (1877–1878). Однако тогда война все же началась. Она обошлась российскому бюджету колоссальными потерями, а в геополитическом плане отнюдь не приблизила Россию к Проливам, ибо вместо ослабевшей Османской империи ее стали отделять от вожделенных Босфора и Дарданелл еще два государства, Румыния и Болгария.

Поскольку российское влечение к Проливам было неизбывным, даже трагическим, и имело прямое отношение к судьбе нашего героя, приведем два высказывания Бисмарка на эту тему.

«Традиционная русская политика основывается отчасти на общности веры, отчасти на узах кровного родства, идее „освободить“ от турецкого ига и тем самым привлечь к России румын, болгар, православных, а при случае и католических сербов, под разными наименованиями живущих по обе стороны австро-венгерской границы. Нет ничего невозможного в том, что в далеком будущем эти племена будут начальственно присоединены к русской системе, но что одно только освобождение еще не превратит их в приверженцев русского могущества, это доказало прежде всего греческое племя. Продолжали освобождать — и с румынами, сербами и болгарами повторялось то же, что и с греками. Все эти племена охотно принимали русскую помощь для освобождения от турок; однако, став свободными, они не проявляли никакой склонности принять царя в качестве султана»^[21].

«Я думаю, что для Германии было бы полезно, если бы русские тем или иным путем, физически или дипломатически утвердились в Константинополе и должны были бы его защищать. Это избавило бы нас от положения гончей собаки, которую Англия, а при случае и Австрия натравливают против русских вожделений на Босфоре; мы могли бы выжидать, будет ли произведено нападение на Австрию и наступит ли тем самым наш casus belli… Если бы я был австрийским министром, то не препятствовал бы русским идти на Константинополь; но я начал бы с ними переговоры только после их выступления»[22].

Константинополь, Константинополь… Как не вспомнить Крымскую войну, случившуюся от избытка энтузиазма русских вождей, пожелавших вернуть давно утраченное?

Поражение в ней было оскорбительным для привыкшей к победам нации, оно вытесняло страну из Европы, перечеркивало плоды победы над Наполеоном в 1812 году, останавливало ее движение на юг. Технологическая отсталость России стала не только очевидной, но и унизительной: по условиям Парижского мира Россия не должна была иметь в Черном море военного флота.

Смерть императора Николая I опускает занавес над этим периодом беспримерного разлома между Россией и Европой. Новый император, Александр II, должен был начинать у развалин некогда могучей крепости. Наступил момент переоценки принципов предыдущего развития и выбора нового пути — в сторону промышленной революции, которая уже переступила российский порог и диктовала условия полуфеодальной экономике.

Теперь константинопольская история могла повториться на Востоке.

Надо учесть, что восточный участок Транссибирской магистрали проходил по территории Маньчжурии, арендованной Россией у Китая. Таким образом, была сокращена протяженность дороги, удешевлена ее стоимость, создана база для закрепления позиций в Северном Китае. И задеты интересы Японии.

Тем не менее на экспансионистскую идеологию Великого Сибирского пути, который должен был стать «Русским Суэцем», указал С. Ю. Витте в докладе о значении магистрали для экономики России: «Китай, Япония и Корея, население которых в совокупности не менее 400 млн, а современные обороты торговли не менее 500 млн руб. золотом, далеко еще не развили своих торговых отношений с Европой до возможного предела, а скорее в этом отношении переживают еще начальный фазис. Неудивительно поэтому, что народы европейской цивилизации прилагают громадные усилия для овладения восточными азиатскими рынками, не останавливаясь ни перед какими затратами»^[23].

В результате этого строительства возник центр русской экономической экспансии в городе Харбине (Китай), а за последующие 14 лет население Сибири и Дальнего Востока удвоилось, вдоль магистрали выросло десять новых городов, и Транссиб завершил свой путь на океаническом побережье в Порт-Артуре и Дальнем, обеспечив российским товарам проникновение на азиатские рынки.

Поворот России в сторону Азии был не случаен. Такое движение происходило периодически и всегда выглядело как поворот после поражений на Западе, начиная с разгрома Константинополя крестоносцами. За поражением (пусть не военным, а дипломатическим) в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов, когда Лондон, угрожая военными действиями, вынудил Петербург удовлетвориться малым, требовалось открыть новые пути растущей экономике.

«Восточная тема» до сих пор остается сверхактуальной. Современный российский исследователь Вадим Цымбурский так писал о циклах российских евро-азиатских «качелей»:

[18] Баринова Е. П. Российское дворянство в начале XX века: экономический статус и социокультурный облик. М., 2008. С. 47.

[19] Беккер С. Миф о русском дворянстве: Дворянство и привилегии последнего периода императорской России. М., 2004. С. 203.

[20] Революционный радикализм в России: Век девятнадцатый / Ред. Е. Л. Рудницкая. М., 1997.

[21] Бисмарк О., фон. Мысли и воспоминания. В 3 т. М., 1940. T. 1. С. 243.

[22] Там же. Т. 2. С. 239.

[23] Хромов П. А. Экономическое развитие России. М., 1967. С. 306.