Ангел истории. Пролетая над руинами старого мира: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Во сне я стоял на левом берегу Сены, но там не было ничего похожего на Нотр-Дам. Постройка из известняка только в самой верхней своей части поднималась над высоким деревянным ограждением. Я же стоял потрясенный перед Нотр-Дам. Я был потрясен тоской. Тоской по именно тому Парижу, который здесь во сне был вокруг меня. Откуда эта тоска? И откуда совершенно искаженный и неузнаваемый ее предмет? Это потому, что во сне я слишком близко к нему подошел. Неслыханная тоска, охватившая меня здесь, в самом центре того, о чем я тосковал, была не та, что стремится к образу издалека.

Это блаженная тоска, которая уже перешагнула порог образа и обладания, и знает только силу имени, в котором любимое живет, меняется, стареет, молодеет и, не имея образа, становится прибежищем всех образов.

Не говорить о планах

Мало что из суеверий имеет такое распространение, как то, что люди боятся говорить друг с другом о важных намерениях и проектах. Это суеверие не только существует во всех слоях общества, но имеет всевозможные виды человеческих мотивов от самых банальных до глубочайших. То, что лежит на поверхности, выглядит так плоско и понятно, что, кажется, вообще нет оснований говорить о суеверии. Очень легко понять, когда человек, у которого что-то не получилось, старается скрыть свою неудачу и, чтобы быть уверенным на этот счет, молчит о своих планах. Но это лишь верхний слой побудительных причин, прикрытие для банального, под которым скрывается нечто более глубокое.

Следующий, второй слой – это смутное сознание того, что действие ослабевает от физической разрядки, физического псевдоудовлетворения в речах. Этот разрушительный характер речи, известный простейшему опыту, редко принимают всерьез, как он того заслуживает. Если подумать о том, что почти все решающие планы связаны с одним именем, даже привязаны к нему, то становится понятным, как дорого обходится людям привычка его произносить. Однако нет сомнения в том, что за этим вторым слоем следует еще и третий. Это мысль о том, что на неосведомленности других, особенно друзей, можно подняться вверх, как по ступенькам трона. И в дополнение к этому еще и то самое последнее и горькое, о чем говорил Леопарди, проникая в самую глубину: «Признание собственных страданий порождает не сочувствие, а удовольствие, причем не только у врагов, но у всех, кто узнает об этом, пробуждает не печаль, а радость, потому что это подтверждает, что страдающий менее, а ты сам более ценен».

Как многие люди смогли бы поверить самим себе, если даже ум Леопарди признает за ними благоразумие? Как многие, не испытывая отвращения к такому горькому признанию, повели бы себя именно так? Тут вступает в силу суеверие, что лекарственный концентрат самых горьких ингредиентов не был бы по вкусу каждому в отдельности. Куда охотнее человек прислушивается к обычаям и поговоркам, к таинственному и темному, чем к языку здравого смысла, говорящему о жестокостях и страданиях в жизни.

На чем человек узнает свою силу

На своих поражениях. Там, где из-за собственных слабостей мы не имели успеха, мы начинаем их презирать и стыдиться. Там, где мы сильны, мы презираем свое поражение и стыдимся невезения. Познаем ли мы свою силу в победе и в счастье? Кому же неизвестно, что ничто так не обнаруживает наших самых глубоких слабостей, как именно они? Кому не случалось после победы в борьбе или в любви, как будто в наплыве блаженной слабости, ощутить над собой вопрос: и это я? Это мне, слабейшему?

Иное серия поражений, в которых мы изучаем все приемы вставать, и стыд омывает нас, как драконова кровь. Будь то деньги, алкоголь, слава или любовь – в том, где человек силен, он не знает чести, страха перед позором, выдержки. Еврей-ростовщик не может быть настырнее со своими клиентами, чем Казанова с Шар-пионом. Такие люди бурно действуют, употребляя свою силу. Особенно энергичная и ужасная деятельность – это цена, которую платят за силу. Пребывание в танке. Если, действуя внутри, мы глупы и высокомерны, то мы падаем во все канавы, рвемся через препятствия, вздымаем грязь и уродуем землю. Но, оказавшись по уши в грязи, мы неукротимы.

О вере в то, что нам предсказано

Исследовать состояние, в котором находится человек, который апеллирует к темным силам, – самый верный и короткий путь к познанию самих этих сил. Потому что у каждого чуда две стороны, одна связана с тем, кто ее совершает, другая – с тем, кому оно адресовано. И нередко вторая более содержательна, потому что она заключает в себе тайну. Если кто-то хочет узнать о своей жизни у графолога или хироманта, то мы сначала хотим узнать только одно – что с нами происходит? И он по-видимому, прежде всего предстоит заняться сравнением и проверкой. Более или менее скептически будет просматривать утверждения одно за другим.

На самом деле ничего подобного. Скорее обратное. Прежде всего такой жгучий интерес к результату: будто он узнает о ком-то, для него очень важном, но совершенно ему неизвестном. Горючее для этого огня – тщеславие. Вскоре огонь превращается в море пламени, – он встретил свое имя. Но если само по себе называние имени есть одно из самых сильных впечатлений для его носителя (американцы использовали это практически – с их световых реклам говорят Смит и Браун), то в предсказании оно, разумеется, соединяется со смыслом сказанного.

Здесь дело в следующем: так называемый внутренний образ собственного существа, который мы носим в себе, меняется от минуты к минуте, как чистая импровизация. Он устанавливается, если можно так выразиться, в соответствии с масками, которые ему показывают. Мир – это целый арсенал таких масок. Только погибающий, опустошенный человек ищет его в себе в неком искажении. Мы сами по большей части этим небогаты. Поэтому ничто не может сделать нас счастливее, чем когда кто-то подходит к нам с целой коробкой экзотических масок и примеряет на нас редкие экземпляры – маску убийцы, финансового магната, мореплавателя. Мы очарованы возможностью смотреть сквозь нее. Мы видим обстоятельства или моменты, когда мы действительно были тем или другим или всем вместе.

Этот маскарад привлекателен нам как дурман, им и сегодня живут гадающие на картах, хироманты и астрологи. Они умеют вернуть нас в ту беззвучную паузу судьбы, о которой лишь позднее понимаешь, что в ней был заключен росток для совсем другого хода жизни, чем та, которая выпала нам на долю. То, что судьба может остановиться, как сердце, это мы ощущаем в тех, как будто бы таких скудных, как будто бы искривленных образах нашего собственного существа, которые показывает шарлатан, ощущаем, исполненные глубокого сладкого ужаса. И мы с тем большей готовностью признаем его правоту, чем больше наша жажда ощутить поднимающиеся в нас тени никогда непрожитой жизни.

Короткие тени

Когда время близится к полудню, тени становятся лишь черными четкими очертаниями у основания предмета и с готовностью, тихо и незаметно скрываются в свое здание, уходят в свою тайну. Там, в их сжатой, скрюченной полноте настает час Заратустры, размышлений в «полдень жизни» в «летнем саду». Познание, словно солнце в верхней точке своего пути, охватывает предметы наиболее точно.

Тайные знаки

Это слово идет от Шулера. Во всяком познании, говорил он, должна содержаться частичка бессмыслицы, в узоре античных ковров или орнаменте фризов всегда можно обнаружить где-нибудь крошечное отклонение от точного рисунка. Иными словами, решающим является не продвижение от познания к познанию, а скачок внутри каждого отдельного познания. Это невзрачный знак подлинности, отличающий предмет от серийного товара, изготовленного по шаблону.

Слово Казановы

«Она знала, – говорит Казанова об одной сводне, – что у меня не хватит сил уйти, не дав ей чего-то». Странные слова. Какие силы были нужны, чтобы лишить сводню заработанного? Или, точнее, в чем состоит та слабость, на которую она всегда может рассчитывать? Это стыд.

Продажна сводня, а не стыд клиента, который пользуется ее услугами. Он ищет то, что осуществляется ею, – тайное убежище, но самое тайное – это деньги. Наглость бросает на стол первую монету, стыд кладет сверху еще сто, чтобы прикрыть ее.

Дерево и язык

Я спустился в ложбину и лег под деревом. Дерево было тополь или ольха. Почему я не запомнил его вида? Потому что, пока я глядел в листву и следил за ее движением, язык во мне настолько был этим захвачен, что внезапно в моем присутствии вновь совершилась его прежняя помолвка с деревом.

Ветви и верхушка вместе с ними раскачивались, взвешивая, и наклонялись, выражая несогласие; ветки вели себя благосклонно или надменно; листва ощетинивалась против резкого порыва ветра, вздрагивала перед ним или устремлялась ему навстречу; ствол обладал хорошей основой, на которой он покоился; и один лист бросал тень на другой. Легкий ветер играл свадебную музыку и вскоре стал разносить по миру картинки слов детей, так быстро родившихся на ложе этого брака.

Игра

Игра, как и каждая страсть, показывает свое лицо, как искра, которая в сфере телесной жизни перебегает от одного центра к другому, активизируя то один, то другой орган, концентрирует и ограничивает в нем все существование в целом. Это срок, данный правой руке, пока шарик не попал в лунку. Она пролетает, как самолет над колонной, распределяя по бороздкам целую массу жетонов. Этот срок извещающий (момент, доступный только слуху), когда шарик начинает кружение, а игрок прислушивается, как фортуна настраивает свои басы.

В игре, которая апеллирует ко всем органам чувств, не исключая и атавизма-ясновидения, очередь доходит и до глаза. Все цифры ему мигают. Но так как глаз решительно разучился понимать язык намеков, то тех, кто ему доверяет, он чаще всего вводит в заблуждение. Зато именно они могут продемонстрировать максимальную преданность игре. Еще мгновение ставка, которая уже проиграна, остается перед ними. Согласно правилам. Примерно так, как любящего удерживает отсутствие симпатии со стороны предмета обожания. Он видит ее руку рядом со своей, но ничего не предпримет, чтобы ее схватить. У игры есть страстные поклонники, они любят ее ради нее самой, а не ради того, что она может принести. Даже если она отняла у них все, они винят лишь самих себя. Они говорят тогда: «Я плохо играл». И эта любовь до такой степени есть награда за усердие, что потери становятся желанными, как доказательство готовности на жертву.

Таким безукоризненным рыцарем счастья был принц де Линь, который в годы после падения Наполеона бывал в парижских клубах и прославился тем, как хладнокровно он принимал огромные проигрыши. Они происходили день за днем. Правая рука, бросавшая на стол крупные ставки, затем безвольно повисала, а левая была неподвижна, горизонтально засунута в жилет у правой груди. Позднее через его камердинера стало известно, что на этой груди было три шрама – точный отпечаток трех ногтей, лежавших неподвижно.

Даль и образы

Удовольствие при виде картин, не возникает ли оно из мрачной неприязни к знанию? Я вглядываюсь в ландшафт. Море отражается в бухте; леса, как неподвижная немая масса, поднимаются к вершине горы; вдали руины разрушенного дворца, они стоят веками, безоблачное небо сияет вечной синевой.