— Нам здесь не рады.
— Значит, на самом деле ты не ходил в деревню.
Это был не вопрос.
— Нет, — сказал он так, как будто так оно и было. Конечно, он никогда не был в деревне. Зачем ему это делать? Его достаточно унижали в клане, но, по крайней мере, он был чем-то похож на них.
Мысль о клане и его шатком месте в его иерархии испортили ему настроение. Уставший от недосыпа и взволнованный компаньонкой, которой у него никогда раньше не было, он не хотел быть резким, отвечая на ее следующий вопрос:
— Почему ты спрашиваешь? — но, тем не менее, его грубость эхом разнеслась по лесу.
В ответ на его единственный вопрос воцарилась тишина, и Орек стиснул клыки.
Она не отставала, продолжая следовать за ним, когда он повел их в заросли густого папоротника. Обойти это место было невозможно, папоротники росли на многие мили в обе стороны, поэтому он тщательно выбирал свой маршрут. Сорча держалась рядом с ним, но долгое время ничего не говорила.
Внезапное возвращение к тишине скрутило его живот, заставив прижать клыки к деснам.
Он убрал с дороги большую ветку папоротника, стараясь не погнуть и не повредить листья, и поднял ее для Сорчи.
Она заколебалась, между ее бровей пролегла складка. Через мгновение она устремила взгляд перед собой и решительно прошла под веткой и его рукой.
Орек пропустил ее вперед, хотя возможность видеть ее никак не облегчила его бурлящие внутренности.
Его губы приоткрылись, готовые сказать… что-то. Ему потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, но когда он нашел слова, он выдавил их.
— Я не хотел тебя обидеть.
Сорча остановилась и повернулась к нему, удивленно моргая. Она не казалась сердитой или расстроенной, за что он был благодарен, но его внутренности продолжали сжиматься, пока он ждал, что она скажет… что-нибудь.
Не то чтобы Ореку не нравилось, что она говорит — на самом деле, он действительно… наслаждался звуком ее голоса. В нем была лирическая нотка, и она часто отпускала забавные шутки и разговаривала сама с собой, когда он сомневался, что она это понимает. Он всегда наслаждался тишиной и звуками леса, но его не беспокоили звуки, издаваемые ею. Вовсе нет.
Дело было в том, что она задавала вопросы и ожидала от него ответов. Он… не привык к этому.
— Хорошо… — медленно произнесла она, изогнув брови, что, как он быстро понял, было ожиданием.
Он откашлялся.
— Я не… привык разговаривать, — его уши горели от правды, от признания и от его грубости. Голос Орека не приносил ему особой пользы. Никто не хотел, чтобы он вдавался в подробности или объяснения. Никого не волновало, что он хотел сказать. Отдавались приказы и звучали угрозы. Возможно, немного дружеской болтовни с Фальком и несколькими другими орками. Но на этом все.
Ужасное, сосущее чувство охватило его при мысли, что она, возможно, поняла все это из того, что он сказал — и того чего он не сказал.
Она медленно кивнула.
— Я не хотела досаждать тебе. Я просто пытаюсь… Полагаю, мне станет легче, когда я узнаю что-то о странном мужчине, за которым слепо иду по лесу.
То оскорбление, которое он чувствовал раньше — раскаленный добела уголек стыда и разочарования — вспыхнул в его груди. Он стиснул зубы, выпятил челюсть, но сделал вдох и позволил раздражению вместе с выдохом покинуть его.
— Ты идешь на риск, доверяя мне, — признал он. — Я понимаю.
— Спасибо. Я оставлю тебя в покое, если это тебя смущает.
Орек усилием воли удержал себя от неловкого ерзания.
— Нет, я… я понимаю. Я отвечу, как смогу.
Она улыбнулась, ослепив его. На ее левой щеке появилась ямочка, и веснушки, казалось, заплясали по коже.
Она довольна. Я доставил ей удовольствие.