Книга жизни. Воспоминания и размышления. Материалы к истории моего времени: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Начиная примерно с 1929 г. ученый все пристальнее вглядывался в ход политических событий. Анализ внутриполитической обстановки в стране привел его к неутешительным выводам о неизбежном приходе к власти самых крайних правых, националистических сил. С 1931 г. он, интенсивно работая над воспоминаниями, по собственному определению, «превратил писание мемуаров в убежище от кругом бушевавшей бури».

Была и еще одна проблема, постоянно тяготившая ученого, — мучительные переживания оторванности от российского еврейства. С. М. Дубнов с горечью отмечал: «Чего же недостает? Одного: нет России, нет того российского еврейства, для которого я почти полвека трудился... Пишу для мирового еврейства, кроме замкнутого в советском царстве, печатаюсь на разных языках, но не на том, на котором больше всего писал…» В России остались дочь и сын, другая дочь с детьми жила в Польше.

Приход к власти Гитлера заставил С. М. Дубнова покинуть Германию. Он имел приглашение в Эрец-Исраэль и в США, но принял роковое решение и в августе 1933 г. переехал в Латвию, так как хотел быть ближе к детям и внукам, а главное — к своему читателю, русскоязычному еврейству. В Риге Дубнов завершил и выпустил все три тома мемуаров.

Захват Латвии советскими войсками создал для него реальную опасность. Неприятие ученым теории и практики большевизма было хорошо известно. Б 20-е гг, он опубликовал в европейской и американской печати несколько статей с резкой критикой советской национальной политики. В свою очередь, в конце 20-х гг. в СССР были изъяты его труды, а он сам подвергнут остракизму. Однако престарелого ученого не арестовали. Думается, что причиной тому было отнюдь не уважение к его преклонным годам. С. М. Дубнов пользовался в мире большим авторитетом, имел широкие связи с еврейской общественностью в Европе и США. В то же время в СССР находилась вся его семья. И можно только догадываться, как собирались использовать его имя в этих обстоятельствах соответствующие советские органы. В Риге застала С. М. Дубнова немецкая оккупация. Существует ряд легенд о последних днях его жизни. Скорее всего, он погиб в декабре 1941 г. в одной из первых акций по уничтожению еврейского гетто.

Всю жизнь С. М. Дубнов изучал историю еврейского народа в России и ушел, став ее последней страницей.

В одном из произведений С. М, Дубнов писал: «Для современного еврея, утратившего религиозную веру в загробную жизнь или философскую идею бессмертия, их заменой может служить вера в коллективное бессмертие еврейства. Народ, давший миру великих духовных творцов и проделавший трехтысячелетнюю историю, не может исчезнуть бесследно, растворившись в народах позднейшей культуры».

Существует максималистское мнение о том, что комментатор не должен уступать по интеллекту автору, чье произведение он комментирует. В данном случае это просто невозможно, так как необходимо обладать примерно теми же знаниями истории, теми же способностями к философским обобщениям, что и С. М. Дубнов. В конце концов, надо быть просто человеком того особого времени, каким был конец XIX — начала XX в., чтобы понять суть многих проблем, значимость тех или иных оценок, высказанных автором, или, в ряде случаев, наоборот, их недосказанность. Комментирование «Книги жизни» осложняется тем, что их автор жил одновременно в нескольких мирах: традиционном еврейском, русско-еврейском, русском. Он совмещал в себе скрупулезность ученого и пылкость публициста, был теоретиком и организатором. В своем комментировании я старался раскрыть наиболее значимые из упоминаемых Дубновым событий и понятий, дать краткие сведения о людях, чьи судьбы пересекались с его судьбой.

Мемуаристика российского еврейства не слишком богата крупными произведениями. Можно назвать лишь вышедшие в разные годы и в разных странах воспоминания В. Жаботинского, Г. Слиозберга, Я. Мазе, Я. Тейтеля, А. Штейнберга. Но все они, на мой взгляд, по своей аспектности и масштабности уступают «Книге жизни». Однажды в предисловии к чужим мемуарам Дубнов высказал следующее соображение: «Я всегда думал, что право на писание своих воспоминаний имеют не только писатели, политические и другие общественные деятели, но и каждый интеллигентный человек, который прошел свой жизненный путь не в обычных условиях смены поколений отцов и детей, а в эпохи культурных переломов и усиленной борьбы между старым и молодым поколением»[7]. Эту мысль он в полной мере подтвердил своей книгой. Ее источниковое значение состоит в том, что, созданная на основе многолетних дневников, она воспроизводит целую эпоху в истории российского еврейства. Дубнов восстанавливает перипетии духовной и общественной борьбы в еврействе конца XIX — начала XX в. Практически нет подобного источника, в котором было бы сконцентрировано столько событий, дано столько портретов современников. На разных этапах жизни С. М. Дубнов был связан дружескими, общественными или профессиональными узами с такими фигурами российского еврейства, как А. Волынский, Х.-Н. Бялик, Л. Леванда, Мойхер-Сфорим, Шолом-Алейхем, Ахад-Гаам, Бен-Ами, Ан-ский, Г. Богров, М. Брамсон, Ю. Бруцкус, Л. Моцкин, О. Грузенберг, А. Ландау, А. Гаркави, Л. Гордон, Гр. Гуревич, X. Житловский, Л. Каценельсон, М. Винавер, М. Мандельштам, Н. Минский, М. Моргулис, М. Усышкина, С. Фруг, С. Венгеров, Ю. Гессен, С. Гинзбург, М. Вишницер, А. Идельсон, Л. Кантор, И. Клаузнер, Л. Леванда, и многими другими.

Особая ценность этих мемуаров в том, что автор не пытается казаться беспристрастным. «Книга жизни» — подлинная мемуаристика потому, что она субъективна. Автор не скрывает своего личного отношения ни к событиям, ни к людям, невзирая на масштабность одних и авторитетность других. Сам С. М. Дубнов был фигурой столь высокого уровня, что мог на равных говорить с любым деятелем эпохи. При этом он не страдает исторической аберрацией, не пытается оправдать и тем более скорректировать свои взгляды и поступки с «высоты возраста» и последующих знаний. Строго и точно он стремится подходить как к другим, так и к себе. В этом ему помогло врожденное чувство историзма.

Мемуары написаны и были изданы на русском языке. Человек, влюбленный в русский язык, Дубнов обратился к своим читателям на языке русско-еврейской интеллигенции рубежа XIX–XX вв., подробно объяснив это свое решение в предисловии к первому тому.

Сын своего народа и своего времени, С. М. Дубнов оставил нам не просто мемуары, а подлинный памятник российскому еврейству, создавшему непреходящие духовные и исторические ценности и сгоревшему в огне революций и гражданской войны, в печах гитлеровских крематориев, сгинувшему в ГУЛАГе, ушедшему в эмиграцию, ставшему в СССР «лицами еврейской национальности». Это памятник тому еврейству, на плечах которого возродилось государство Израиль.

Данное издание рассчитано в основном на массового читателя в России. Поэтому в нашем комментарии, стремясь ввести в «мир Дубнова», мы приводим лишь краткие сведения и при необходимости отсылаем к литературе на русском языке имеющейся сегодня в крупных библиотеках страны. Имена собственные, названия организаций, периодических изданий и все прочие термины даются в принятых в то время написаниях, зафиксированных в «Еврейской энциклопедии» на русском языке, выходившей в 1908–1913 гг. Дополнительная литература в комментариях приводится только в тех случаях, когда это необходимо для характеристики научных и общественных воззрений мемуариста и знакомства с его окружением.

Приношу благодарность всем тем друзьям и коллегам, кто консультировал меня при составлении комментария: потомков и родственников С. М. Дубнова — А. Я. Гинзбурга и А. А. Павленко, литературоведа Т. В. Ланину, историков Б. Натанса (США), М. Гланц (США), М. Бейзера (Израиль), М. Альтшуллера (Израиль), В. Лукина (Израиль), В. Дорн (ФРГ), Ш. Маркиша (Швейцария), а также С. 3. Лущика (Одесса).

                                                                        В. Е. Кельнер

С. М. Дубнов

Книга жизни

Том I (до 1903 года)

Предисловие

Когда я в годы мировой войны составлял заметки для этой книги воспоминаний и затем писал большую часть ее вчерне (в 1921–1922 гг., перед оставлением России), я не думал издавать ее еще при жизни. Я всегда смотрел на автобиографию прежде всего как на отчет самому себе, «отчет души» (хешбон ганефеш), а затем уже как на публичный отчет. Путем самонаблюдения я создал себе психологическую теорию, по которой воспоминание есть процесс «интеграции души», восстановление совокупности переживаний, следы которых составляют, в сущности, содержание души. Такие частичные интеграции, мысленные обзоры пережитого, я не раз делал в своей жизни, особенно в моменты, когда под напором текущих впечатлений душа дифференцировалась, рассеивалась и теряла равновесие. Я поэтому думал, что общие итоги жизни, последнюю интеграцию, нужно сделать в конце жизни для себя лично, с тем чтобы эти итоги стали известны другим позже, когда закончится эпоха жизни автора.

И если я теперь решился сделать личный отчет публичным и печатать «Книгу жизни» перед концом самой жизни, то это произошло в силу чрезвычайных обстоятельств, которые превратили описываемую здесь эпоху в нечто законченное.

Мы живем ныне в эпоху исторических концов, когда ликвидируется наследие

XIX века во всех областях социальной и индивидуальной жизни. Закончена целая эпоха, наша эпоха на рубеже двух веков, и многие признаки дают повод опасаться, что XX век будет не продолжением, а противоположностью XIX. Силою исторического катаклизма временно прервана преемственность идейных течений века, с которыми была соткана жизнь моя и многих моих современников. И мы, последние представители отошедшей эпохи, обязаны поставить ей памятник. Я издаю свои воспоминания как «материалы для истории моего времени», истории идейной борьбы в начале и политической в конце.

При таком отношении автора к воспоминаниям, его книга не может быть ни апологией, ни полемикой, ни тем более мемуарной беллетристикой, как большая часть нынешней мемуарной литературы. Я писал ее more historico, на исторический лад, не только по памяти, но и по письменным источникам: дневникам и обширной переписке. Во втором томе «Книги жизни» извлечения из дневников будут часто заменять описание событий. Многое в моих воспоминаниях может служить комментарием к моим Статьям, большая часть которых рассеяна в периодических изданиях и едва ли когда-нибудь будет собрана для отдельного издания. В своих поисках истины, на пути от старого тезиса через резкий антитезис к синтезу, я делал различные зигзаги, которые вследствие моего слишком раннего выступления в литературе стали достоянием гласности. Все эти искания найдут свое откровенное объяснение в настоящей книге, где автор не скупился на самокритику.

Может показаться странным то, что я пишу и сейчас печатаю свои воспоминания на русском языке, после того как еврейская литература на этом языке уже перестала существовать и мои произведения последнего времени должны были печататься на еврейском и других языках. Сделал я это по следующим соображениям. Во-первых, мне приходится тут, для документирования изложения, приводить много русских цитат, которые считаю нужным сохранить в подлинниках. Во-вторых, и это главное, я хотел свою последнюю книгу написать на том языке, который служил для меня главным литературным орудием в течение сорока лет. Когда-то меня воодушевляло стремление поднять русско-еврейскую литературу, как важнейшую часть универсальной литературы диаспоры, на высоту современной научной мысли. После распада великого еврейского центра в России мне суждено было похоронить эту надежду и, перед оставлением родины, сказать надгробное слово над безвременно угасшей литературой перед представителями воспитавшихся на ней двух поколений нашей интеллигенции. И теперь, после моего возвращения к двум языкам нашего народа, я хочу отдать последний долг покойнице постановкою ей памятника на ее языке. (Для сохранения колорита времени тут сохранена и тогдашняя орфография, за исключением твердых знаков в конце слов[8].) Вскоре эта книга появится и на обоих еврейских языках.

                                                     Лесной парк, близ Риги

                                                                          5 июня 1934

Книга первая. Детство и школьные годы (Мстиславль, 1860–1877)

Глава 1

Рабби Иосиф Дубно и судьба его книги

В волынском городе Дубно жили мои предки во времена старой Польши, от середины XVII до середины XVIII в. Во время первого раздела Польши (1772) они поселились в присоединенной к России Белоруссии, в городе Мстиславле (Могилевской губернии). Одною из причин этого переселения было, по семейному преданию, своеобразное литературное дело, о котором будет рассказано дальше. Память о нашей первоначальной родине запечатлелась в нашем фамильном имени. Когда фамильные имена стали по русскому закону обязательными (при Александре I), мой Мстиславский предок принял имя Дубнов, как русскую форму прозвища «Дубно» или «из Дубно», которое прилагалось к личным именам его предшественников.

В последние десятилетия XVII в., когда утихли и казацкие восстания, опустошившие еврейскую Украину, и последовавшие за ними мессианские волнения (Саббатай Цеви^{2}), в Дубно состоял раввином каббалист Иосиф Иоске, сын ковельского талмудиста Иегуды-Юделя. Раввин был во власти модной тогда «практической каббалы», мрачного учения аскетизма и национального траура. К этому вполне располагала и тогдашняя обстановка: ведь город еще не вполне оправился от опустошений 1648 г., когда половина еврейской общины была истреблена казаками Хмельницкого^{3}, а многие разбежались. Современный летописец Натан Гановер^{4} рассказывает, что во время осады города бандами Хмельницкого поляки спрятались в городской крепости, но евреев туда не пустили, так что несчастные сотнями падали от казацких пуль у стен крепости. Там и похоронили убитых. На могилах этих мучеников плакала вся община ежегодно в пост Тише-беав. Зная нравы той эпохи по многочисленным историческим документам, я живо представляю себе фигуру моего Дубенского предка, как он поднимается с постели до рассвета и справляет обряд полуночного траура («тикун хацот»), плачет о судьбе гонимой нации и поет сквозь слезы: «Доколе плач в Сионе и рыдания в Иерусалиме!..»

Предо мною собственное свидетельство Иосифа из Дубно в виде завещания потомству и таблицы правил поведения («луах гангагот»), которую он написал для самого себя[9]: «Пока во мне душа держится, я должен подумать, как предстану перед нашим Отцом в небесах среди праведников в венцах Торы и добрых дел, между тем как на моей голове лежит бремя позора от неискупленных грехов. Владыко мира, не бери меня из моего дома и моей семьи, прежде чем я очищусь от грехов и приготовлюсь в далекий путь. Ради этого я и составил сию таблицу, чтобы помнить, как себя вести». И затем идет целый регламент аскетизма, из которого приведу лишь несколько пунктов: «Пробуждаясь от сна, я должен стараться, чтобы первое произнесенное мною слово относилось к Торе или молитве... Считать каждое слово в молитве как бы драгоценным камнем, чтобы при произнесении его без надлежащего внимания я огорчался как при утере драгоценности. Не говорить в синагоге ничего, не относящегося к Торе или молитве. Учить Тору ежедневно, не снимая молитвенных ремней («тефиллин»). Не удовлетворять своей потребности в еде и питье в большей мере, чем нужно для поддержания жизни. Не говорить лишних слов, ибо от разговора вообще больше вреда, чем пользы. Всеми силами избегать гордости и лести... Ежедневно утром и вечером исповедаться с сокрушенным сердцем в грехах, вспоминая при этом о разрушении Иерусалима и об избиении святых овец (паствы израильской), да отомстит Бог за их кровь... Никогда не смеяться громко, памятуя о том, что человек есть прах и пепел... Перед отходом ко сну не забывать о каком-либо содеянном в течение дня грехе и тут же принять решение исправить его на следующее утро, если нельзя сделать это сейчас...»

Жутким загробным настроением проникнуто большое сочинение рабби Иосифа, под заглавием «Основа Иосифа» («Иесод Иосеф»), то есть основные начала его мировоззрения. Это — одна из типичных «нравоучительных книг» («сифре муссар») того меланхолического времени. Мир полон блуждающих грешных душ и злых демонов; каждый грех порождает нового демона; смертный час является началом Страшного суда, перед которым человек должен дать ответ за все содеянное в земной жизни. Я помню, с каким трепетом я читал в детстве такие строки из сочинения моего предка: «О человек, если б ты знал, сколько тысяч ангелов-мучителей («малахе хаббала») подстерегают последнюю чашечку крови в твоем сердце, ты бы всецело подчинил свое тело и свою душу Создателю, да прославится Его имя» (гл. 1). «Вообще ты должен знать, что весь воздух и все мировое пространство наполнены душами, не могущими дойти до места своего успокоения. Ученики святого Ари слышали это от своего учителя. Однажды Ари пошел в поле, чтобы там заниматься Торой, и вдруг увидел, что на всех деревьях сидят души в несметном числе и многие держатся на поверхности воды. И спросил их Ари: что вы тут делаете? И услышал ответ: мы отброшены от священной (небесной) ограды, так как не успели искупить свои грехи, и мы скитаемся и терпим великие муки» (гл. 5). Всякое слово, произнесенное на земле, вызывает отклик на небе. «Однажды женщины сидели и разговаривали о том, как они будут давать отчет перед Богом после смерти, и одна из них сказала смеясь: „А я перед небесным судом притворюсь немою и ничего не отвечу“. И что же? Через несколько дней она онемела и не могла говорить до дня своей смерти» (гл. 1).

[7] Дубнов С. Предисловие // Выгодская А. История одной жизни. Рига, 1938. С. 5.

[8] В настоящем переиздании «Книги жизни» сохранены некоторые особенности пунктуации и оофографии автора. Ред.

[9]  Напечатано вскоре после смерти автора в книжках «Неима кадоша» («Святая мелодия») и «Луах гангагот» («Таблица поведения», 1719). В первой из этих книжек помещен каббалистический гимн автора в честь святой субботы на смешанном еврейско-арамейском языке. «Таблица поведения» перепечатана затем во главе большой книги рабби Иосифа «Иесод Иосеф» (Шклов, 1/85). — Здесь и далее подстрочные примеч. С. М. Дубнова. Ред.