Орек мягко опустил повозку, кряхтя, руки дрожали от облегчения. Анхус выкатился из-под днища, волосы прилипли к лицу от пота, но у него сияла торжествующая ухмылка.
По крайней мере, Орек так думал. Иногда было трудно сказать наверняка из-за густой бороды.
Он взял тряпку, которую бросил ему Анхус, и вытер вспотевший лоб.
Большую часть утра они потратили на починку повозки. Повозившись с одним и подтянув другое, стало ясно, что для Орека проще всего было просто поднять проклятую штуковину, чтобы Анхус мог добраться прямо туда, куда ему нужно, и все отремонтировать.
Здоровому Ореку не составило бы труда поднять заднюю часть пустой повозки. Как бы то ни было, он напрягся из-за веса одного угла, но был осторожен, чтобы не травмировать бок.
Не то чтобы это имело значение для Сорчи. Они были осторожны и поднимали только тогда, когда она отвлекалась и не смотрела.
— Это должно сделать поездку чертовски плавной, — заметил Анхус. — Моя задница оценит это.
— Я ценю твою помощь и помощь твоей семьи, — ответил Орек. Он знал, какой прыжок веры, должно быть, совершил Анхус, чтобы привезти Орека сюда, а затем позволить ему и Сорче остаться.
Анхус пожал плечами.
— Нам приходится заботиться друг о друге, пока мы здесь, — он ухмыльнулся, качая головой. — Судьба, я говорю как Кара. Ей нравится нести чушь про общество. Но она все же не ошибается, — густые брови поднялись почти до линии роста волос, он указал пальцем на Орека. — Не смей говорить ей, что я так сказал.
— При условии, что ты не скажешь Сорче, что я поднимал тяжести.
Анхус усмехнулся.
— Они беспокоятся, потому что им не все равно.
Орек проглотил эти слова, его внутренности скрутило. С каким бы легкомыслием они ни были сказаны, эти слова все же вселяли глупую, отчаянную надежду в его сердце. Если это было правдой, если беспокойство и суета означали заботу, то, несомненно, Сорча очень заботилась о нем.
Он даже не возражал, потому, что она нуждалась в том, чтобы он был здоровым, сильным и помог ей добраться до дома. И он не возражал, что, вероятно, причиной также было ее мягкое сердце и заботливый характер. Он обожал эти черты в ней и не слишком задумывался о том, почему они были сосредоточены на нем.
Просто наслаждайся, пока это длится.
Он был терпеливым мужчиной, даже когда дело было проигрышным. Именно это сделало его превосходным охотником и следопытом.
Сорча была добычей, не похожей ни на одну из тех, за кем он когда-либо охотился, и он знал, что никогда ее не поймает.
Но эта женщина хлопотала над ним, заботилась о нем, плакала из-за него и, что самое потрясающее, вернулась за ним. Так что, даже если она никогда не будет принадлежать ему, он знал так же точно, как и то, что у него десять пальцев и шрам, разделяющий пополам костяшки двух пальцев на левой руке, что он принадлежит ей безвозвратно, навсегда. Каким бы она его ни хотела, каким бы образом она ни нуждалась в нем — только ее.
И этого было достаточно. Эта женщина заслужила его восхищение, его защиту, его преданность. Сколько бы времени ему с ней ни оставалось, он сделает так, чтобы этого было достаточно.
Взрыв смеха привлек их внимание к полянке между сараем и домом. Кара хлопала за столом, Сорча и дети бегали кругами, позволяя Дарраху гоняться за ними.
Анхус смеялся рядом, наблюдая за их выходками. Щенок резвился в траве, покусывая их за лодыжки. Дети завизжали от восторга, а Сорча подхватила енота на руки, коснулась мордочки своим носом и поставила на землю, чтобы он снова погнался за ней.
Рот Орека растянулся в улыбке, его взгляд пожирал фигуру Сорчи, пересекавшую поляну. Лицо яркое и розовое в лучах осеннего солнца светилось собственным лучезарным счастьем. Кудри подпрыгивали, когда она двигалась зигзагами, достаточно медленно, чтобы Даррах и дети не отставали.
Видя ее с этой человеческой семьей… Орек не мог не задаться вопросом, каково ей. Она говорила о своей семье больше всего, и ее любовь к ним пронизывала все, что она делала, каждое сказанное ею слово. Ее яростная, глубокая преданность пробудила в нем старую, уродливую ревность, которая заставляла видеть других орклингов с их родителями, а других мужчин со своими женщинами или самками и детенышами, и задаваться вопросом, почему у него не может быть только одного человека, который любил бы его.
Это были нехорошие мысли, они всегда обжигали его горло горечью, но, тем не менее, они были у него. Теперь, однако, он почувствовал вкус преданности, заботы и жаждал большего.
Брачные узы орков — колючая штука, когда они остаются без ответа. Еще до того, как броситься в ту реку, он знал, что зашел слишком далеко, чтобы остановить это. Было некоторое утешение в осознании того, что связь никогда не осуществится — чтобы супружеские узы полностью укоренились, требовалась физическая близость в течение длительного периода. Интимная близость по обоюдному согласию, с удовольствием.
Судьба, чего бы он только не отдал, чтобы найти тайное место, куда можно забрать ее, спрятать, трахать ее до бесчувствия…
Он втянул в себя воздух, переминаясь с ноги на ногу.
Наблюдая за их игрой вместе с Анхусом, Орек не мог не заметить изгиб задницы Сорчи, когда она бежала, как поворачивались и показывала пышные бедра. Тяжелые груди подпрыгивали, когда она извивалась и уворачивалась от смеющихся детей и енота.
Это были ежедневные мечты, ежечасные, иногда — ежеминутные мысли о том, как он докажет, что он хороший друг. Щедрый друг. Как он узнает все, что ей нравится, все прикосновения, слова и движения. У него почти не было собственного опыта, но узнал бы все, что можно было знать о ней и ее удовольствии. Он дал бы ей так много, что она умоляла бы его об передышке, но он не дал бы этого, продолжая дарить ей удовольствие своим языком, пальцами и…