С ее губ сорвался звук разочарования и надежды.
Она не знала, насколько далеко он ушел.
Она не знала, как его найти.
Это имеет значение?
Единственный вопрос зазвенел у нее в ушах, и все остальное внутри нее умолкло.
Ее слезы прекратились, и Эйфи вытерла их платком. Она тихо сидела рядом с Сорчей, пока та моргала, заикалась и постепенно начинала надеяться.
Но как…?
Наклонившись вперед, Эйфи поцеловала ее в лоб.
— Все, что тебе нужно сделать, это попросить.
Сорча сглотнула пересохшим горлом, решимость укрепилась в ее животе.
— Я хочу вернуть Орека. В целости.
— Тогда нам лучше рассказать твоему отцу.

Сорча не утруждала себя такими тонкостями, как купание или смена одежды — у нее кружилась голова от резких движений и нескольких дней без еды, но ноги сами знали дорогу вниз. Семья подпрыгнули от неожиданности, когда она ввалилась в гостиную, все заговорили разом.
Она проигнорировала их и подошла к своему отцу.
Кьяран встретил ее, обнял за плечи, чтобы посмотреть на нее.
— Сорча, судьба, ты заставила нас поволноваться.
Она не просила. Она потребовала.
— Мы должны отправиться за Ореком.
Ее заявление было встречено ошеломленным молчанием, поэтому она заполнила его сама.
— Должно быть, он не поверил, что опасность представляет всего один орк. Вот почему он отрубил голову. — нее свело челюсти, его уход все еще был для нее болью. — Я не знаю, почему он не сказал мне, но он не должен сталкиваться с этим в одиночку.
Кьяран смотрел на нее сверху вниз, тихий и серьезный. В течение одного ужасного удара сердца он ничего не сказал.
Затем, заключив ее в крепкие объятия, он сказал:
— Хорошо, моя девочка. Мы вернем его.
— Я… — на мгновение у нее не нашлось слов, настолько она была удивлена его легким согласием. — Я иду с тобой.
Кьяран кивнул.
— Ты нужна нам, чтобы вести нас. И нет никого лучше, кто мог бы высказать ему свое мнение, когда мы его найдем.
Слезы снова навернулись ей на глаза, и она обняла отца. Это не загладило всю душевную боль и обиду между ними, но это было начало. Это было что-то.
Он старается. Ради меня, осознала она, мысль была настолько замечательной и хрупкой, что ей вряд ли хотелось слишком долго вынашивать ее в уме.
Когда отец выпустил ее из объятий, он повернулся к остальным собравшимся членам семьи, уперев руки в бока, и отрывистым голосом, не терпящим возражений, отдал всем приказ двигаться.