Урча тем самым низким, довольным звуком, который Сорча начинала считать своим любимым, Орек обхватил ее за бока.
— Я в твоей власти.
— Именно там, где хочу тебя видеть, — согласилась она, опуская бедра, чтобы провести расплавленной жидкостью по нижней стороне его члена.
Что бы он ни хотел сказать дальше, комок застрял у него в горле, когда она начала неторопливо скользить вверх и вниз по его длине, покрывая его своей растущей сочностью. Она положила руки на его великолепную мускулистую грудь для равновесия, отдаваясь медленному, восхитительному танцу, поднимая их выше, медленно и сладко.
Орек придержал Сорчу, когда она наконец взяла его член в руку и уперла широкую головку в свой вход. Она со стоном опустилась на него, и это было так приятно, что ей пришлось приподняться и сделать это снова. И еще раз. Так долго, как она могла это выносить, а потом еще немного.
В ту ночь Сорча, непревзойденная наездница, обнаружила, насколько хорош в верховой езде ее красивый полуорк.
23

На той неделе они добились небольшого прогресса. Ну, в зависимости от того, чем измерялся прогресс. Если пройденным расстоянием, то нет, они мало чего в этом достигли. Если судить по количеству моментов, которые запечатлелись в сердце и разуме Сорчи, наполнив его до краев, пока она не почувствовала, что готова взорваться от резонансной радости, которой никогда раньше не испытывала, то да. Или, если судить по количеству оргазмов, то, безусловно, они прогрессировали семимильными шагами.
Шторм держал их взаперти в пещере почти три дня, первый предвестник зимы принес тяжелые завесы мокрого снега, хлестающего у входа в пещеру. Легко полностью забыть о буре и внешнем мире, когда рядом были горячие источники и красивый полукровка, согревающий ее.
Когда дождь наконец прекратился, они остались в пещере еще на одну ночь, чтобы земля снова затвердела, и чтобы в последний раз искупаться в бассейнах. Губы Сорчи еще долго были припухшими от жара его поцелуев, а пальцы побелели и сморщились.
Пожалуй, самым приятным было то, с какой скоростью и энтузиазмом Орек изучал ее. Получив шанс, он посвятил себя исследованию, прикосновениям и поцелуям каждого дюйма ее тела, как будто не будет удовлетворен, пока каждая ее частичка не обнажится перед ним. Он мог часами покрывать поцелуями каждую сторону ее тела, продолжать восхитительную пытку, которую она не могла долго терпеть, прежде чем снова затащить его в меха.
И Судьба, рот этого мужчины. Как только он понял, что несколько неприличных слов, произнесенных ей на ухо, были верным способом воспламенить ее кровь, он стал неумолим.
И что еще лучше, он всегда выполнял свои обещания.
Небольшая часть ее действительно беспокоилась о том, что все может измениться, когда, наконец, придет время отправляться в путь. Они свернули лагерь и вышли на ослепительный солнечный свет, мир был свежим и бодрящим после дождливых дней.
Глупо было волноваться.
Он всегда находил способы прикоснуться к ней — убрать прядь волос, провести рукой по спине или прижать к себе. Сорче больше всего нравилось держать его за руку, пока они шли, и от его твердой уверенности у нее сжималось сердце. Она начинала подозревать, что, если она позволит, Орек будет таскать ее повсюду, хотя бы для того, чтобы прижать к своей груди.
Не раз, когда они выходили в тот первый день из пещеры, он останавливал ее и притягивал к своей груди, крепко обнимая руками, так что невозможно было укрыться ни от нежного взгляда, которым он смотрел на нее, ни от обжигающего поцелуя, с которым он прижимался к ее губам.
Он и так слишком хорош в этом.
Она поглощала все его знаки внимания, всегда жаждая большего. Она думала, что будет той, кто подарит ему ласку и нежность, и Сорча всегда искала возможности прикоснуться к нему и дать как можно больше удовольствия, но иногда она просто не могла за ним угнаться. Он ошеломил ее своей нежностью и грязными словами, произносимыми глубоким мурлыканьем, от которого сжимались ее сердце и киска.
Именно благодаря этому мурлыканью они в конечном итоге воплотили в жизнь ее фантазии о том, как этот большой, жестокий самец овладел ею у дерева. Потребовалось лишь немного поддразнивания, чтобы завести его, и Сорча ахнула от возбуждения, когда он, наконец, прижал ее лицом к ближайшему дереву и поднял ее руки над головой, одновременно раздвигая ноги.
Его большие руки взяли ее грудь, пальцы ласкали уверенными, безжалостными движениями, которые всего за несколько мгновений заставили ее извиваться в его объятиях. Одной рукой он повел вниз, своим ищущим пальцам, пробираясь сквозь ее густеющие соки, в то время как другой стянул с нее трусики. Ее кожа покрылась мурашками на прохладном осеннем воздухе, и она взвизгнула, когда горячий стержень его члена приземлился между ее ягодицами.
— Что, если кто-нибудь… — она поперхнулась, мимолетно подумав о шахтерских поселках в этом районе.
— Пусть, — прорычал он ей в шею. — Пусть они увидят, как я заставляю свою женщину кричать.
Если они этого не видели, то уж точно слышали.
Она не могла сдержаться, не тогда, когда его толстая длина толкалась внутрь, а затем так восхитительно выскальзывала из нее, каждый раз обжигая тело, которое плавилось в жгучем удовольствии. Она запрокинула голову и закричала, зайдя слишком далеко, чтобы беспокоиться о том, напугают ли они птиц или кого-нибудь из горожан поблизости.
Его рука обхватила ее шею, удерживая горло и ее крик, и он зарычал, почувствовав его в своей руке. Его темп каким-то образом ускорился, жестокий ритм, от которого Сорча впилась ногтями в кору дерева.
Она развалилась на части с воплем, сотрясшим лесной покров. Он кончил прямо вслед за ней, прижимая ее руки своими к дереву, покачивая бедрами и шлепая ими о ее зад.
В тот день они прошли не очень далеко. И это было не последнее дерево, принявшее участие в их игре. Даррах был на пути к тому, чтобы стать непревзойденным скалолазом, занимая себя на ветвях, пока Орек скользил в ней сзади, или когда ее ноги обвивались вокруг его бедер, или когда ее колено зацеплялось за его локоть.
В ту ночь и каждую последующую он застилал только одну постель из одеял и мехов. Они едва закончили ужинать, когда он потянул ее вниз, в мягкое гнездышко и к его твердому телу, требуя еще одну ночь ошеломляющего удовольствия и глубокого сна, проведенного в его объятиях.