– Хлеб-то есь? – вопросил.
– Когда и кору едим! – возразила жена. Подала сухой, ноздреватый, похожий на катышек сухого навоза колобок.
Анфал отстранил рукой, тяжело вымолвил:
– Будет хлеб!
– К Рассохину пойдешь? – вопросила жена.
– Он ко мне придет да и в ноги поклонит! – твердо пообещал супруг.
Единый глиняный светильничек, заправленный растопленным жиром, едва освещал горницу. Легли, потушив светец, вместе. Изба быстро выстывала. «Как вы тут зимой?» – вопросил.
– Соломой да лапником обложим, да и снегом заволочим, так и живем! – сказала.
– Батя, а ты все три года в яме сидел? – хрипло вопросил сын, взобравшийся на полати.
– Все три! – ответил Анфал. – Едва не ослеп. Спи!
– Устала я без тебя! – тихо призналась жена. – Вот ты со мною рядом, и опять мочно жить! Рыбы наловим, да по зимам Несторка путики на куроптей ставит!
Анфал молча прижал женку к себе, не давая ей говорить, боялся сам возрыдать, слушая невеселый рассказ.
Из утра начали подходить люди. Спрашивали: «Ты живой, Анфал?», иные рассматривали, как зверя в клетке, иные молча, крепко жали руки, обнимались. Звучал рассказ о тех, кто погиб, отбежал, схвачен татарами да и уведен в Орду. Кирюха Мокрый хозяйственно притащил кленовый жбан пива, пояснил: «К тебе, атаман, сейчас приходить будут все кому не лень, а у хозяйки твоей, вишь, и снедного-то пооскуду!»
Свежим хлебом снабдил низовский купец Прохор. Долго, с опаскою оглядывал Анфала, верно, прикидывал – сколько ты, мол, стоишь теперь?
– Не сумуй! – ответил Анфал, верно поняв разглядыванья торгового гостя. – Оклемаю – и ты от меня покорыстуешьси!
Жена робко заметила, что вот, мол, тоже человек, восчувствовал!
– Был бы человек, – отверг Анфал, – вам бы хлеба принес, когда вы тут кору жрали!
Рассохин все не шел, верно, чуял, что будет непростой разговор. Зато шумно ввалился Онфим Лыко, тряс за плечи, давил в объятиях и радовался:
– Живой! А мы уж трижды тут мужиков посылали тебя вызволять, да вси и погинули, вишь!
– Ведаю, – отмолвил Анфал. – Однова и мне троих мертвяков показали… – Не договорил, махнул дланью. Сидели, уложив тяжелые руки на янтарно-желтую, с вечера выскобленную супругой столешню, пили дареное пиво. У Анфала с отвычки пошумливало в голове. Давеча жена пожаловалась:
– Муж-кормилец, дров на зиму нетути!
Анфал только махнул рукой: «Будут и дрова! Привезем! А нет, новый терем срубим, а етую рухлядь – на дрова!»
Рассохин с Жадовским явились в конце недели с бутылью фряжского, которое Анфал решительно отверг:
– Забери, забери! Сперва погуторим с тобою!
Разговор был труден. Рассохин все вертелся, путал, уверял, что вызнали о погроме и потому не подошли сами, не ведали, сколь татар, да и не знали, уцелел ли который из наших.
– Не ведали! Мы трое ден держались, ждали подмоги! – остывая, кипел Анфал. – Нать было уведать! Да и кто донес? Татарам кто весть дал? Из купцов? Не блодишь? Гостей торговых, почитай, всех в ту пору переняли!
Молча выслушал рассказ о московитах, о Юрии Дмитриче, которому будто подарена Вятка или там дана в кормление… Буркнул: «Мне сперва надо сына с женой накормить!» Но не стал заводиться, не время было выяснять дела с Москвой. Расспросил, как дела в Новгороде Великом. Молча выслушал весть смерти своих ворогов.
– Господь прибрал! – прибавил Жадовский.
– Или черт! – возразил Анфал. Жизнь шла мимо него, что-то совершалось вокруг, а он ничего не знал, не ведал, сидел в смрадной яме.
Расстались ни то ни се, ни друзья, ни враги, так до конца и не выяснив, кто был виноват в давешнем разгроме. Анфал понимал, конечно, что ссориться с бывшим соратником, который нынче вошел в силу на Вятке и держит руку великого князя Московского, не след. Понимал и все же едва сдержался, чтобы не бросить Рассохину в лицо: «Изменник!» После чего надобно было бы разом начинать новую колготу в Хлынове, на что пока вовсе не было сил. Мужики ушли, всучив-таки ему оплетенную, темного стекла бутыль с иноземным вином. Так и не понял: каются али и верно не виноваты в прежней беде?