А праздник был все-таки!
Картина Клода Моне «Мост через Темзу» — ее еще называют «Туман в Лондоне» — висела у окна.
На нее надо было смотреть издалека. Только тогда из воздуха, из сине-фиолетовой волны света, выступают мост, река, предметы реальные, но тоже настолько пронизанные этим туманным, размытым светом, что не нужно иного доказательства дискретности материи. И кажется, что каждая отдельная молекула отграничена от всех других — светом. Висит, плывет в этом свете.
— Профанация! — еще резче обычного прозвучал голос N. — Не «Туман в Лондоне», а туман в искусстве!
Лицо Иосифа Абгаровича, которое сперва выражало почти детскую обиду, стало гневным, остро и угрожающе просветлев.
— И это тоже «профанация, туман, хаос красок»?! — проговорил он, всем телом повернувшись к окну.
Мы непроизвольно повторили его движение.
Там, за дворцовым окном, в широкой этой и прекрасной раме, за чуть заиндевевшими стеклами, видна была Нева, ее брега с Петропавловской крепостью и с «Авророй».
Там, над Невой, светилась сейчас и другая Аврора.
По невскому льду бежали, струились, сбегались и разбегались струйки поземки. Из них неподвижно поднимался — или он опускался ливнем — свет. Розовый, чуть фиолетовый и синий.
Самое удивительное заключалось в том, что он был совсем такой же, как на картине.
— И это тоже хаос красок, туман и ничего больше?! — снова услышал я гневный голос Орбели.
— Конечно… — поспешил принять вызов N, но осекся.
Кажется, все-таки он осекся, не закончив фразы.
Свет, совершенно такой же, как на картине, только морозный, посеребренный инеем и позлащенный петропавловским шпилем, поднимался, пламенем охватывая мосты, пронизывая их: Дворцовый мост, если смотреть в сторону моря, и Кировский мост — вверх по течению. Мгновение почудилось, что мосты взмахнут крыльями и улетят. Но они не сделали этого, иначе прервалась бы связь между двумя половинами великого города.
Такой была Нева в то утро — это можем подтвердить даже под присягой все мы.
«Кроме тех, кто боится света!» — мысленно должен оговориться я, вспомнив разговор в запаснике Эрмитажа.
Тот, кто боится света, подойдет к израненному, истекающему кровью рыцарю, только что одержавшему величайшую победу над самым злым великаном — в масштабе рыцарских времен, — и скажет:
— Ты снова нацепил на голову медный таз цирюльника и, как полоумный, бросился с копьем на ветряную мельницу?!
Он подкрадется вечером к мальчику, который сидит в полумраке, склонившись над столом, и скажет скрипучим голосом:
— Что это за мусор у тебя? Выбрось сейчас же!
— Как же я могу выбросить это, — робко спросит мальчик, — если это гномики?
— Какие гномики! — сердито прикрикнет боящийся света. — Это — щепка, это — шахматный конь с отломанной головой, это — ржавый, гнутый гвоздь, это — пуговица.
— А почему у них острые бородки и синие глаза? И почему они делают волшебства?
Попробуйте ответить мальчику.
Да, я предвижу, возражения: «Будьте объективны, все же вы ведь музейный работник. Прикиньте — может быть, на сей раз прав боящийся света? Ведь это действительно конь без головы, а это — щепка, а это…»
Пусть так! А что, если среди негодных предметов, перечисленных вами, — среди них, между ними, за ними, в их тени, — есть хоть один гномик — в колпаке, с острой бородкой и волшебническим даром?
А вы выметете его вместе с мусором.
Или, что еще хуже, заставите мальчика вымести.
Что вы тогда ответите мальчику потом, когда он вырастет и спросит вас, как равный равного?