Он махнул рукой в сторону леса, где среди темно-зеленой листвы пламенел куст бересклета.
— Там и вовсе осень. Каждый день на счету. Повезем?
…Поезд шел быстро. Темнело, и бобры просыпались. Дома они бы сейчас выбирались из своих домиков, плыли по темной воде, прижав к груди передние лапы, рассекая течение сильным клинообразным телом, отталкиваясь перепончатыми, как у гуся, задними лапами, руля хвостом; плыли к своим плотинам, к берегу, поднимались по заповедным тропам и зарослям прибрежного ивняка, валили деревья… Тут, в вагоне, они беспокойно обшаривали клетки, точили резцы о проволоку.
Юрка поднялся, отбросив в сторону шинель. Некоторое время он сидел неподвижно, всматриваясь в полумрак вагона, потом, особым образом сложив рот, с силой выдыхая воздух сквозь сжатые зубы, издал странный шипящий звук. Бобры замолкли, поднялись на задние лапы, стояли столбиками, вытянув мордочки с внимательными темными глазами.
— Дисциплину знают! — одобрительно проговорил Юрка, накладывая на весы ветви осины и перерубая топором молодой ствол. — За это и уважение к ним…
Вагон встряхивало, и весы позвякивали металлическими чашками. В окошко на мгновение врывался зеленый свет семафоров, освещая черный и бронзовый мех бобров с серебристыми длинными остями.
— Помочь? — спросил Толька.
— Отдыхай, педагог, еще наработаешься.
Развешивая корм, Юрка рассказывал разные разности о зверях. Говорил он о них строго, особенно подчеркивая недостатки характера. Енотовидную собаку порицал за вороватость.
— Так и шарит по тетеревиным гнездам — самый никудышный зверь.
Удода и сизоворонка обличал в нечистоплотности:
— Красивые — фу-ты ну-ты, а в руки не возьмешь. Моя бы воля, я б их всех на летучих мышей променял — те работники.
— Хорошо, что не твоя воля, — лениво отозвался Толька.
— Много ты понимаешь! — усмехнулся Юра.
Бобры принялись за еду. Они брали отрезок ствола в передние лапы и деловито поворачивали его, острыми резцами снимая зеленоватую кору. Юра снова лег и натянул шинель, укрывшись с головой.
— Холодно что-то, и в затылке ломит, — проговорил он, засыпая.
Толя положил руку на голову Юрке, отодвинув чуб в сторону. Лоб был горячий, потный, даже чуб намок.
Среди ночи Толя проснулся от громкого, необычно сердитого голоса Юры:
— Отделение, стройся. Лязгунов, за мной! Нетопырь работник, конечно, нетопырь работник!
Толя попробовал разбудить товарища, Юра повернулся на бок и застонал.
В вагоне было душно. Толя с трудом откатил дверь теплушки. Светало, мимо проносились поля, рощицы. Вершины елей выступали из белесого предутреннего тумана косоугольными парусами, и казалось, что деревья флотилией яхт плывут вперегонки с поездом. Потом роща оборвалась, по краям пути потянулись строения; еще не совсем рассвело, и в некоторых окнах желтел холодный электрический свет. Поезд приближался к крупной станции.
— Пить… — не открывая глаз, попросил Юра.
Толя отвинтил крышку от фляжки и приложил металлическое горлышко к губам товарища. Юра сделал несколько жадных глотков. Попив, он с трудом приоткрыл глаза и слабым, но довольно внятным шепотом проговорил:
— Не думай меня ссаживать, педагог. Даже не думай! Я скоро поправлюсь. А бобр тебя не послушается… Он зверь самостоятельный.
Поезд затормозил. Толя выскочил на ходу с фонарем в руке и, подняв его, подозвал дежурного, проходившего по путям.
…Когда Юру выносили из вагона, он снова очнулся, раскрыл глаза и попытался соскочить с носилок. Его удержали.
— Не имеете права, — бушевал Юра. — Я по заданию полковника! Толька, подтверди, что мы по заданию. Мы бобров везем. Не имеете…
У него не хватило сил, и он замолчал на середине фразы…
— Воспаление легких, — проговорил доктор, обернувшись к Толе. — Хорошо еще, вовремя захватили.
Толя услышал скрип осей, натужное дыхание паровоза, набирающего скорость, увидел вагоны, плывущие мимо, и, передав дежурному Юркин вещевой мешок, едва успел вскочить на тормозную площадку.